Записки неинтересного человека (часть 1)

Силовые трансформаторы собирались из Ш-образных плоских пластин толщиной с полмиллиметра. Сама эта "буква Ш" была размером с ладонь, е края были остры, как ножи! "Несуны"-умельцы выносили почти все детали, одевая плавки — по "принципу кенгуру". И действительно: лето, ты идешь в брюках и одной рубашечке, руки у тебя пустые, а груз прижат плавками к твоему телу.

Соблазнился на "легкую добычу" и я. Поместил под плавками несколько пластинок, причем, не подумав хорошенько, "Ш" я перевернул вверх тормашками. Иду этаким молодцем через проходную. И тут, возможно, выдохнул чересчур, но чувствую, перевернутые "Ш" начинают сползать вниз...

Едва пройдя вахтеров, я зашел за угол и предотвратил эту неритуальную процедуру обрезания... Боюсь, что это была бы даже просто ампутация!

С тех пор я никогда более не пытался ничего вынести с рабочего места, кроме себя самого .

Про работу

"Нашла коза на камень"

К нам в НИИ АА пришел на зама по науке генерал, а впоследствии даже членкор, Павел Артемьевич Агаджанов. Про него рассказывали весьма занимательную байку.

Служил полковник Агаджанов на Байконуре. Случился какой-то очередной удачный пуск, на который приехал сам Хрущев. Конечно, как положено, банкет в честь вождя. Минут через десять после тоста Хрущева, пока еще все не надрались, к столику генералитета бравым офицерским шагом подходит полковник Агаджанов со словами:

— Разрешите обратиться, товарищ Первый секретарь!

— Валяйте!

— Разрешите покинуть банкет!

— Что-о-о?

— Очень много работы по подготовке следующего удачного пуска, товарищ Первый секретарь!

— Как вас зовут?..

— Полковник Агаджанов, товарищ Первый Секретарь!

— Хорошо, идите работать, генерал Агаджанов!

А уж как его, Агаджанова, любил Сергей Палыч Королев! Рассказы об этом занимали минут десять на ежедневной производственной пятиминутке!

Однажды я с утра поехал к директору НИИ "Электроника" Юре Митюшину: нужно было помочь ему подготовить какую-то бумагу для Семенихина. Мы все сделали в срок и уже к обеду примчались вместе с ним в НИИ АА, а посему сразу же пошли обедать в "генеральскую" столовую.

Когда мы с Митюшиным вышли из столовой, меня ждал прямо у двери мой зам, Валера, чем-то сильно взволнованный. Он рассказал мне следующую историю. Оказывается, с утра Агаджанов собрал очередную "пятиминутку" минут на сорок.

Агаджанов, окинув собравшихся своим пронзительным кавказским оком, спрашивает:

— А где Ушаков?

— Он у директора НИИ "Электроника", ему можно позвонить, если хотите. — Отвечает ему Валера.

— А вы знаете его телефон?

— Нет, но номер телефона знает секретарь директора.

— Ставлю ящик армянского коньяка против бутылки боржоми, что Ушакова там нет!

— Я не люблю спорить, когда я твердо знаю, что я прав. — Ответим мой зам, а он умел быть "крутым", как сейчас говорят.

Я успокоил Валеру — ну, что за ерунда! Но при этом сам, пока ехал на лифте на свой шестой этаж, стал заводиться. Меня вдруг разобрало: это ведь он сказал при полном сборе начальников отделов и лабораторий, а это — человек тридцать! Войдя в свой кабинет, я, уже достаточно возбужденный, тут же написал коротенькое заявление на имя директора нашего НИИ. Короче некуда: "Прошу уволить меня по собственному желанию".

Чтобы уж не кривить душой, скажу, что пребывание в НИ АА мне уже остоведьмело. Проекты интересные прошли, появился этот новый придурочный начальник, а как говаривал мой отец: "Не бывает хорошей работы, бывает хороший начальник".

Итак, спустился я на второй этаж. У директора — совещание. Но у меня было особое положение, к которому свою секретаршу еще Семенихин приучил: мне было можно войти всегда, ибо я без неотложных дел его никогда не тревожил.

Вошел в кабинет, там все начальство, включая Агаджанова. Директор института спрашивает:

— Игорь, что-нибудь срочное?

— Да. — Говорю я и подаю ему свое заявление.

— Ты что? Что случилось?

Я кратко рассказываю при всех, что произошло. Агаджанов с лисьей улыбочкой говорит:

— Ну, Игорь Алексеевич, это же была шутка!

— Шутка весьма неудачная. Вы меня публично оскорбили недоверием, а посему должны публично, собрав тех же людей, передо мной извиниться.

Агаджанов молчит, а директор говорит:

— Я твое заявление сам рассмотреть не могу — иди к Семенихину, пусть он решает.

Семенихин был тогда у нас Генеральным конструктором и одновременно Заместителем Министра в Минрадиопроме. Сидел он дня два в неделю в институте, а три дня — в Министерстве.

Прихожу я к Семенихину, рассказываю, в чем дело:

— Владимир Сергеевич, Агаджанов публично извиняться отказался. Вместе нам работать нельзя. Он зам директора. Чтобы исчерпать конфликт и не ставить вас в дурацкое положение, мне остается только уволиться.

Семенихин начинает меня успокаивать: Агаджанов, мол, самодур, что нечего на него внимание обращать. Предлагает даже вывести мой отдел из подчинения Агаджанова и подчинить его себе.

Но в меня как будто бес вселился, уперся рогом — и все тут... Сознаюсь, что был у меня отходной вариант, как я по наивности полагал: Никита Николаевич Моисеев приглашал меня переходить к нему в ВЦ АН. Это и сделало меня непреклонным. Честно говоря, за идею я на костер не полезу — я не Джордано Бруно.

Покачав укоризненно головой, Семенихин подписал мое заявление.

На следующий день пришел я к Никите Николаевичу Моисееву, а он аж рот раскрыл: "А у меня ставок сейчас нет..."

Вот те, бабушка, и Юрьев день!

Так стал я уникальным общественным явлением — советским безработным...

Дела издательские

Как я уже писал, мой первый начальник, Исаак Михайлович Малев, приучил меня все мысли излагать на бумаге, ибо глупость или здравость оных виднее становится. Может, из-за этого или же из-за природной писучести я накатал за время своей, как говорится, трудовой деятельности более трехсот статей, с десяток книг, да отредактировал еще с пару дюжин.

Эта моя писательская активность привела к тому, что я состоял в различных редакционных советах нескольких московских издательств, а также в пяти-шести редакциях отечественных и международных журналов. А посему приходилось много редактировать, писать рецензии и писать самому.

Были и весьма курьезные случаи. Кабинет надежности, о котором речь уже шла, дважды в месяц устраивал лекционный день для инженеров в главном лекционном зале Московского Политехнического музея. Привлекал я к лекциям и своих сотрудников, которые, хотя и не были "маститыми учеными" (во всяком случае, никто из них маститом не болел), но понимали толк в надежности.

Одним из них был Феликс Фишбейн, с которым мы проработали бок о бок с десяток лет. После прочтения лекций, каждый лектор публиковал брошюру с текстом, отражавшим содержание лекций. Потом эти брошюры рассылались слушателям. Подготовил такую брошюру и Феликс. Но...

А дело было так. Заведующим редакционно-издательского отдела издательства "Знание" был Яков Давидович Барский. Он был почти бессменным секретарем парторганизации и очень послушным работником, а инструкция из "дома напротив" была проста: ограничить публикации авторов с еврейскими фамилиями. Так что Барский отказал Фишбейну, как еврей еврею, по-свойски и по-совейски.

Я был замом Сорина (заведующего Кабинетом) и одновременно замом Гнеденко (научного руководителя Кабинета), а посему обладал достаточными полномочиями для издательства "Знание". Прихожу я к Барскому, с которым мы были хорошо знакомы: я его уважал, как уважал и уважаю всех участников войны. Прошу объяснить мне, что произошло.

Барский объясняет мне ситуацию открытым текстом и даже добавляет, что если он пропустит Фишбейна, то ему, мол, навесят чуть ли не сионистский заговор. Я с подобными ситуациями уже сталкивался, причем в связи с тем же Феликсом: когда я просил в свое время начальника лаборатории надежности Ефима Григорьевича Финкельштейна (сменившего фамилию на фамилию жены — Марисенко) пойти со мной к заму директора по кадрам и настоять на приеме Феликса к нам на работу, тот ответил: "Я не могу. Я еврей. Меня потом заклюют". К слову сказать, он тоже был в партийных верхах, был бессменным членом парткома НИИ АА.

Барский нашел выход из положения: предложил мне стать соавтором у Фишбейна. Я согласился, и вот тут-то мы с Феликсом всех обманули! Сборник сделали из двух частей — одна Феликса, а другая — моя, но на титуле стояло одно название и две фамилии! Так и издательский волк оказался цел, и авторы-овцы оказались "сыты" — даже кое-какие копейки получили.

* * *

Еще одна интересная история произошла у меня с Анатолием Райкиным, кстати, племянником знаменитого советского артиста эстрады Аркадия Райкина. С Толей мы были очень хорошими приятелями. Он был автором одной из первых добротных книг по теории надежности, опубликованной еще в 1967.

Дело было и сложней и проще, чем в предыдущем случае. В 1982 году мне позвонил Толя Райкин и попросил встретиться, чтобы показать мне свою рукопись. Я посмотрел рукопись, которая была очень сильно улучшенной версией предыдущей его книги.

Вдруг неожиданно Толя, спросив предварительно, понравилась ли мне рукопись, предлагает мне стать соавтором этой книги. Я, конечно, вежливо отказался — книга-то уже готова! И тут он рассказал мне свою печальную историю.

Работал он тогда в какой-то нефтегазовой "шарашке". По тогдашним порядкам, в каждом учреждении был так называемый Экспертный совет, который выдавал разрешение на публикацию. Председателем такого совета всегда был директор того учреждения, где вы работали. Требования к рукописи были строгие: не должно быть секретных сведений, не должно быть новых идей, не должен открываться научный или промышленный опыт данной организации. Как тогда смеялись, выдавалась справка о том, что рукопись абсолютно никакой ценности и интереса не представляет, а потому может быть опубликована.

Директор организации, в которой работал Райкин, не ставил своей утверждающей подписи на Акте экспертизы, вымогая у Толи свое соавторство в той книге. Это, конечно, претило Толиным принципам, и он отказался. Он решил предложить мне быть соавтором, кое-чего дописать и оформить Акт экспертизы на себя.

Подумав немного, я предложил ему другой вариант, который минимально ущемлял бы его авторские права и одновременно не ставил бы меня в дурацкое положение: я стану титульным редактором книги и попробую получить Акт экспертизы у себя на фирме, хотя это в принципе и незаконно.

Я легко провел рукопись через нашу Экспертную комиссию. В Акте экспертизы было написано, что автор книги А.Л. Райкин, а я титульный редактор. Членам комиссии я, как на духу, поведал историю. Все дружно подписали Акт, хотя в принципе это было против всех инструкций: документы-то для рукописи должен готовить автор, а не редактор. Следующий этап — утверждение Акта у директора института, который проходил всегда формально и без каких-либо осложнений.

Однако я решил, что будет корректно и директору все честно рассказать, чтобы он, в случае чего, был в курсе дела. Он, выслушав меня, заколебался и послал меня получить утверждающую подпись у начальника нашего Главка в Минрадиопроме. Вот уж не ожидал я такого от нашего доброго и мягкого Вась-Вася!

Но никуда не деться: взялся помогать другу — тяни лямку и дальше. Пошел я на прием к Главному инженеру нашего Главка, Виталию Платоновичу Юхновцу. Мы с ним были по-настоящему хорошими друзьями, много раз ездили на Чегет, в Бакуриани и в Цахкадзор кататься на горных лыжах. Я объяснил и Виталию всю ситуацию и рассказал про колебания директора института. Виталий со словами: "Ну, ты, Игорь, даешь!" — поставил все же утверждающую подпись. Ведь горнолыжник не должен быть трусом, правда?

Встречи с титанами

Семинар по надежности

В 1962 году Борис Владимирович организовал в МГУ семинар по теории надежности для инженеров. Аудитория этого семинара оказалось очень широкой: здесь были и чистые и "нечистые" математики, и инженеры-разработчики, и испытатели аппаратуры, и военные. Конечно, весь этот мир надежности, как и полагается любому настоящему миру, держался на "трех китах": Б.В. Гнеденко, Ю.К. Беляеве и А.Д. Соловьеве. В среде "надежников" в разговорах прямо таки существовало такое одно имя "Гнеденкобеляевсоловьев".

На одном из первых семинаров Борис Владимирович предложил мне сделать обзор статей по относительно новой тематике. Я сделал доклад, после которого он предложил мне изложить его в виде статьи и показать ему. Для меня такое предложение было неожиданным: САМ Гнеденко предложил мне написать статью! Я старался, как мог. С трепетом отдаю при очередной встрече свою работу Борису Владимировичу. Буквально через пару дней он возвращает мне ее почти что переписанную: поправок было столько, что за ними моего текста и видно не было. Я был смущен и даже расстроен, а Борис Владимирович говорит: "Мне понравилось. Нужно только для печати немного доработать". Следующий вариант он мне также довольно быстро вернул, опять с большим числом редакторских поправок и некоторыми предложениями по перепланированию материала. Мне стало очень неловко, что такой ученый тратит столько времени на мою статью, и я сказал ему об этом. "Ну что Вы! Своих аспирантов я заставляю иногда переделывать статьи по 5-7 раз". — Ответил он.

Потом, работая с Гнеденко в редакциях журналов, я видел, как он работает над чужими статьями: всегда строго и даже жестко, но предельно доброжелательно по отношению к автору.

Николай Пантелеймонович Бусленко

В нашем институте, к тому же в нашем отделе, руководимом Дмитрием Юрьевичем Пановым, появился новый начальник лаборатории — членкор Академии наук Николай Пантелеймонович Бусленко. Он был подтянутый, с орлиным взглядом, с иссиня-черной шевелюрой... Ни дать, ни взять — вольный донской казак или царский офицер! Он буквально излучал энергию, доброжелательность и интеллект.

"Принес" он с собой в НИИ АА и "базовую" Физтеховскую кафедру "Физика больших систем". Несколько институтских кандидатов наук, включая меня, были приглашены сотрудничать на кафедру. А вот внешнего преподавателя Бусленко взял, действительно, за его исключительность — это был Володя Калашников.

Отношения у нас с Николаем Пантелеймоновичем сложились прекрасные. Сближали нас и профессиональные интересы, и чувство юмора, и, наконец, неубойный жизненный оптимизм. И надо признаться, что именно с появлением Бусленко я стал замечать в себе эти черты более явно: хороший — да еще такой магнетический пример — заражает!

Спустя какое-то время мы с ним оказались в интересной ситуации: я стал начальником отдела, а Бусленко стал моим подчиненным (как-то звучит это до сих пор для меня странно!), а на кафедре он был заведующим, а я его профессором. Всегда было смешно, когда мы подписывали друг у друга служебные бумаги!

Бусленко все мои бумаги подписывал, не читая и не спрашивая, что в них. Я однажды спросил, почему он так делает. "Я человеку изначально полностью доверяю, но если он меня хоть раз "подставит", то больше с ним не имею дел вообще". — Был его ответ.