Деньги не пахнут 2

  Но сама мысль о шорте ускоряет дыхание, руки холодеют, пальцы немеют. Лёд проникает в ступни, будто тело отказывается слушаться. В голове мелькает нелепый вопрос: а вдруг виной чувство вины? Разве можно зарабатывать на чужой гибели? Нет, это ерунда. Никто не толкает этих пациентов на край. Деньги придут лишь вслед за тем, что всё равно должно было случиться.

  Инвестиции не терпят эмоций. Совесть здесь не при чём. А если и при чём — то скорее мешает. Но всё равно что-то давит, холодным обручем сжимает сердце.

  И вдруг вспышка. Мысль, которая раньше ускользала, теперь предстала ясно. Жертвы, погибшие от OCA, — кто они? Все до единого — тяжёлые пациенты с разрушенной печенью. Те, кто принимал дозы, многократно превышающие рекомендации FDA. На упаковке ведь ясно написано: "передозировка может привести к смерти". Но они всё равно делали выбор в пользу смертельных доз.

  Почему? Ответ один. Они тоже играли в русскую рулетку.

  Для тех, чья печень разрушена, шанс остаётся только один — пересадка. Но трансплантация не подвластна ни деньгам, ни желанию. Нужен донор, нужны идеальные условия. Алкогольное прошлое? Возраст? Хронические болезни? Всё это перечёркивает шансы.

  Таким людям остаётся лишь ждать конца. И вдруг перед ними возникает новость о чудесном препарате — OCA от "Genesis".

  Молекула, вмешивающаяся в экспрессию генов, управляющих синтезом и транспортом жёлчи. Лекарство, способное разгрести смертоносное болото, накопившееся в печени. Для обречённых пациентов это не таблетка, а последний патрон в барабане револьвера.

  Под раскалённым давлением мыслей в воздухе словно запахло металлом, тяжёлым, холодным. Препарат OCA уже доказал свою силу — настолько мощную, что даже половины испытаний хватило бы, чтобы убедить в его эффективности. Но сила, доведённая до предела, всегда оборачивается ядом.

  Лекарство работало, да так яростно, что нарушало сам ритм печени, переворачивало её метаболизм с ног на голову, и этот резкий излом оборачивался смертью. В сущности, OCA — обоюдоострый клинок. Даёт результат, но стоит переступить незримую черту — и вместо исцеления приходит конец. Никто толком не знает, где проходит этот предел: на миллиграмм раньше — жизнь, на миллиграмм позже — гибель.

  Но если найти эту границу? Если ухватить ту тончайшую линию, где лекарство работает на полную силу, не убивая? Настоящая последняя защита. Правда, малейшая ошибка — и ждёт мгновенный исход. Для пациентов, у которых не оставалось ни малейшей надежды на пересадку, разницы не было. Смерть всё равно стояла у изголовья, холодно улыбалась. Потому выбор казался простым — рискнуть в игре, где на кону стояла хотя бы призрачная отсрочка.

  Именно поэтому они шли на передозировки, хотя упаковка кричала предупреждением: "передозировка смертельна". Всё это напоминало русскую рулетку. Жертвы OCA сознательно крутили барабан револьвера, надеясь, что пуля пролетит мимо.

  И в этом угадывалось отражение — такая же опасная игра, какой занимаются Дэвид и его партнёр. Но тревога, охватившая тело, была иной. Она несла в себе подсказку. Мысль, словно игла, пронзила сознание: временная линия сместилась.

  Если рассматривать OCA как чистую русскую рулетку, то реакция FDA на трагедию могла стать ключом. В 2017-м они только наблюдали, делали вид, что ничего страшного не происходит. Но в 2020-м ведомство ужесточило курс — больше никаких поблажек. Если рискнуть в ту эпоху, когда FDA уже настороже, пощады не будет. Значит, разумнее всего действовать раньше, в период, когда игра ещё не раскрыта до конца.

  С этой мыслью тяжесть с груди спала, вырвался долгий вздох облегчения, даже короткий смешок. Тревога, казавшаяся бессмысленной, привела к открытию, которое могло бы ускользнуть. Симптомы — дрожь, холод в руках, судорожное дыхание — растаяли, будто их и не было.

  И тогда пришло осознание: эти странные приступы, мучившие некогда в прошлой жизни, были вовсе не болезнью. Это был сигнал. Шёпот каждой клетки, отчаянное предупреждение организма: "Не довольствуйся настоящим, иначе погибнешь". Невыразимая, почти мистическая сигнализация, встроенная в плоть. Звучит безумно? Конечно. Но разве сама возможность возврата в прошлое менее безумна?

  Теперь тревога стала союзником. Личная сирена, готовая вовремя указать на невидимую опасность. И как только пришло это понимание, раздался новый звонок — в телефоне высветилось сообщение от Джерарда.

  "Сможешь выкроить время в воскресенье?" — всего одна строчка, но в ней чувствовалась важность. Место встречи оказалось столь же необычным, как и сам запрос: Метрополитен-клуб на Пятой авеню, под сводами которого собираются лишь избранные.

  Похоже, наступил долгожданный миг — впереди встреча с Рейчел и отцом Джерарда.

Глава 15

  Назначенная встреча выпадала на воскресенье, но впереди оставалось ещё три дня — три долгих, напряжённых дня, которые нельзя было позволить себе растрачивать впустую. За эти часы предстояло многое успеть: обложиться сведениями о "Теранос", найти способ удержать Джерарда от вывода средств и одновременно подготовиться к разговору с его отцом.

  Задачи громоздились, словно серые каменные плиты, и каждая требовала отдельного усилия. А тут ещё и новая трещина в планах: Рейчел объявила о себе как о представительнице прав пациентов в фонде Каслмана. От этой новости скулы сжались сами собой. Слишком ясно было, что тайное станет явным, и вопрос лишь во времени. Значит, оставалось только одно — подготовиться так, чтобы неизбежное обернулось оружием.

  На следующий день состоялся разговор с Рейчел. Слова вышли прямыми и тяжёлыми, как свинец:

  — Джерард назначил встречу. В воскресенье. Метрополитен-клуб.

  Рейчел моргнула, глаза её расширились, как будто в них вспыхнул свет от внезапно распахнувшейся двери. Она ничего не знала. Или делала вид?

  — Не может быть..., — пробормотала она, но голос выдал сомнение.

  Выражение лица девушки колебалось между удивлением и тревогой. Всё же знала — не всё, но что-то. После короткой паузы Рейчел призналась:

  — Отец в последнее время странно себя ведёт. Недавно спрашивал, знаю ли я человека по имени Сергей Платонов... Я боялась, что он навестит Шона.

  Воздух в комнате сделался густым, словно перед грозой.

  — И зачем ему встреча со мной лично? — вопрос прозвучал сухо и нарочито серьёзно, будто любое подобное событие само по себе несёт опасность.

  Рейчел заметно занервничала, губы чуть дрогнули, но взгляд остался прямым. Наконец она выдохнула:

  — Лучше, если ты скроешь наше знакомство. Папа подозрителен ко всем, кто рядом со мной. Особенно если это мужчина.

  Слова её упали мягко, но в них слышалось предупреждение. И в этом проступала та же осторожность, что прежде угадывалась у Джерарда. Мужчины её семьи явно охраняли её от любого постороннего, словно от врага.

  — Тогда скажем, будто мы просто знакомы... что лишь здороваемся при встречах, — добавила она уже тише.

  Между фразами повисла пауза, будто воздух сам задержал дыхание.

  — То есть ты предлагаешь лгать? — голос прозвучал негромко, но с острой тенью сомнения.

  Рейчел вздрогнула, будто слова коснулись её слишком резко. Щёки вспыхнули лёгким румянцем, пальцы сжались. Девушка замялась, не решаясь сразу ответить. Она всегда тянулась к правде, словно к единственной прочной опоре, и любое отступление от неё давалось с трудом. Даже если в нужный момент ложь могла бы сыграть на руку, для неё это оставалось почти невозможным. Но в подобной прямоте таилась опасность — слишком уж легко было бы раскрыть тайну.

  — Скрывать всё равно будет странно, — прозвучало рассудительно. — Если правда всплывёт позже, подозрений станет ещё больше. Да и раз уж Рейчел связана с фондом Каслмана, тайна не продержится долго.

  Девушка тяжело вздохнула. Словно сама себе призналась: утаивание проиграно ещё до начала игры.

  — Дома ты говорила что-нибудь о фонде? — вопрос прозвучал настороженно.

  — Пока нет.... Думаю, такие вещи обсуждаются только лично. На самом деле встреча назначена на воскресенье вечером.

  — Вечером? Во сколько?

  — В пять.

  Смысл был очевиден. Джерард задумал встретиться с сестрой сразу после разговора со мной, чтобы лишить нас возможности сверить слова. Проверка, сравнение — явный замысел. А значит, следовало заранее выстроить линию обороны.

  Только вот для этого Рейчел придётся хоть немного согнуться под тяжестью обмана. А просить её прямо о лжи — всё равно что идти против её натуры. Тут нужен обходной манёвр.

  Взгляд скользнул по её лицу, и слова прозвучали осторожно:

  — Честно говоря... не хотелось бы, чтобы ты была замешана в делах фонда.

  Выражение Рейчел тут же напряглось, словно на лбу прорезалась едва заметная морщина. Чтобы не дать ей времени на обиду, последовало поспешное разъяснение, окрашенное в извиняющиеся тона:

  — Конечно, дело не в твоих способностях. Ты проявила огромную доброту, предложив помощь. Просто это эгоистично с моей стороны, но лично для меня всё выходит очень тяжело.

  — Но почему? Разве Шон..., — слова её запнулись.

  Ответом стал опущенный взгляд и горькая тень на лице — словно у человека, которого выставляют мошенником без права оправдаться.

  — Ты же сама знаешь, как Джерард относится ко мне: для него я шарлатан. И если в такой момент ты вложишь два миллиона долларов в фонд Каслмана и займёшь там ключевую роль?..

  — Но я делаю это не ради тебя, — Рейчел вспыхнула искренностью. — Это моё решение, мой выбор...

  — Верю. Но Джерард не поверит. Для него это будет выглядеть так, будто я тебя обманул.

  Даже самые чистые слова Рейчел в глазах брата превратятся в доказательство чужого обмана. Отсюда вытекал только один вывод — нужны жёсткие меры.

  На лице проступила тень тревоги, голос прозвучал глухо:

  — Фонд Каслмана — моё самое уязвимое место. И скрыть этот изъян невозможно. Стоит только вложить деньги в клинические исследования — всё окажется в открытых источниках. Если Джерард найдёт эту слабость... он не оставит это без ответа.

  Комната тонула в мягком полумраке. Часы на стене тикали глухо и вязко, будто отсчитывали не минуты, а удары сердца. Воздух был сух, отдавал запахом бумаги и старого дерева. Каждое слово, сказанное вполголоса, звенело настороженно, как тонкая струна, готовая оборваться.

  — После всего, что случилось, разве Джерард оставит всё без последствий? — слова прозвучали негромко, но в них чувствовалась тяжесть приговора. — Стоит ему разглядеть слабое место — и удар последует незамедлительно.

  — Даже если узнает, Джерард ничего не сделает, — уверенно бросила Рейчел.

  Наивность прозвучала слишком явно. Её взгляд ещё не видел тех лазеек, которыми умел пользоваться брат. Значит, придётся объяснить.

  — Способов навредить достаточно. Уже сейчас он может предложить исследователям больше средств, и те отвернутся от нашего проекта.

  Тишина легла вязкой паузой.

  — Может, всё это выглядит как преувеличение. Но вспомни: расследование комиссии по ценным бумагам прошло слишком уж стремительно. Хотя нарушений и не нашли, средства заморозили.

  Опять молчание.

  — Нет, конечно..., — голос надломился в усмешке, в которой слышался оттенок самоиронии. — Хотя кого я обманываю? Подозреваю именно его. С его связями и состоянием подобное не составит труда.

  Слова падали тяжело, будто камни. Образ жертвы выстраивался сам собой — словно мелкая фигура под сапогом наследника крупного капитала. Но и чересчур демонизировать Джерарда было нельзя — для Рейчел он оставался братом, частью семьи.

  — Для него это, возможно, было всего лишь предосторожность, — голос стал глуше, в нём проступила тень горечи. — Чтобы защитить фонд от якобы мошенника. Но ведь подобная "мелочь" способна задержать клинические испытания на месяц-другой. За это время у кого-то из больных случится припадок, и жизнь оборвётся.

  Рейчел резко вздрогнула. Лицо её побледнело, пальцы невольно сжались в кулак.

  — Этого не будет, — голос зазвучал твёрдо, с огнём решимости. — Не позволю. Если Джерард и правда решит так поступить... никогда больше не увижу его.

  В глазах сверкнула готовность разорвать узы крови ради принципа. Ирония судьбы: Джерард, желающий уберечь сестру, сам толкал её к отчуждению.

  Но щит, если уж становиться им, должен держать удар полностью. Лёгкие уговоры не защитят. Потому и пришлось нарисовать самую мрачную картину, приправив её отчаянием.

  — Чем больше Рейчел будет вставать на защиту, тем сильнее Джерард будет ненавидеть, — прозвучало почти шёпотом, с тягучей тоской.

  — Нет, он всё ещё слушает меня, — горячо возразила девушка.

  — Пока что. Но ведь наступит день, когда для него появятся дела важнее. И если тогда Рейчел отступит..., — на губах появилась бледная тень улыбки, больше похожая на рану, чем на выражение радости.

  Вечер тянулся вязко, словно вино, оставленное на солнце. Лампа под абажуром бросала тёплое, почти медовое свечение, и слова в этой тишине казались тяжелее, чем обычно.

  — Разве Джерард способен забыть? — голос звучал негромко, но в нём чувствовалась осторожность. — Он будет помнить годами. Даже спустя время найдётся повод снова взглянуть пристально, чтобы уловить слабость.

  Эти слова повисли в воздухе, оставив привкус железа. Смысл был прост: шаг назад уже невозможен. Если однажды втянулась в это дело, выхода не будет. Стоит только передать дела фонда другому — и сформированные атаки обрушатся сразу. А значит, и больные, едва державшиеся за жизнь, окажутся беззащитными.

  Может, в этих словах и проскальзывало преувеличение, но сути они не искажали.

  — Потому и сказано это сейчас. Рейчел принадлежит к семье особенной, и случайные решения здесь слишком дороги.

  Речь звучала искренне. Ведь если уж взяться за это место, то только с полной ответственностью.

  Рейчел, склонив голову, ответила с неожиданной твёрдостью:

  — Это не легкомысленный выбор. Считаю, что тот, кто пришёл ради галочки, не должен занимать это место. Здесь нужен человек, который действительно борется за права пациентов. И я готова быть этим человеком.

  Возникла тихая пауза, в которой слышалось только дыхание и лёгкий скрип кресла.

  Зачем же эта девушка, привыкшая к роскоши и спокойствию, стремится взвалить на плечи такую тяжесть? Ответа не последовало. Но ясно одно: её так просто не свернуть с пути.

  — Тогда стоит подумать о другом, — произнесено было после недолгого раздумья. — Если продолжишь оставаться в этом деле, лучше рассказать семье правду. И о фонде, и о том, что связывает нас.