Удушье

В коридоре, в наш последний миг вместе, Пэйж потянула меня за рукав, чтобы заставить оглянуться на нее, и сказала:

— Ты должен в это поверить.

Глаза таращились так, что повсюду вокруг зрачков виднелся белок; а ее маленький черный мозг из волос почти распустился.

Она была врачом, сказала она, специалистом по генетике. Из 2556-го года. И отправилась назад во времени, чтобы забеременеть от типичного мужчины из этого периода истории. Чтобы сохранить и документировать генетический материал, сказала она. Им нужен был образец, чтобы помочь победить эпидемию. В 2556-м году. Поездка была не из простых и дешевых. Путешествие во времени было равносильно тому, что сейчас для людей космический перелет, сказала она. То была рискованная и крупная ставка, и если она не вернется оплодотворенной здоровым зародышем, все дальнейшие миссии будут отменены.

Тут, в костюме 1734-го, сложившись пополам от забитых кишок, я крепко встрял на ее идее типичного мужчины.

— Меня заперли здесь лишь потому, что я рассказывала людям правду о себе, — сообщает она. — А ты был единственным доступным мужчиной, способным к воспроизводству.

А, говорю, ну, тогда все становится гораздо лучше. Теперь все обретает стройный смысл.

Она просто хотела, чтобы я знал — сегодня ночью ее отзовут в 2556-й год. Сейчас мы видим друг друга в последний раз, и она лишь хотела, чтобы я знал, как она признательна мне.

— Я глубоко признательна, — сказала она. — И я правда люблю тебя.

И, стоя там, в коридоре, в ярком свете восходящего за окнами солнца, я вынул черный фломастер из нагрудного кармана ее халата.

Пока она стояла так, что тень ее в последний раз падала на стену позади, я начал обводить ее контур.

А Пэйж Маршалл спросила:

— Это еще зачем?

Вот так была изобретена живопись.

И я ответил.

— На всякий случай. На тот случай, если ты в своем уме.

Глава 46

Почти во всех программах реабилитации из двенадцати шагов, на четвертом шаге нужно составить опись своей жизни в зависимости. Каждый уродский, говеный момент жизни нужно взять и записать в блокнот. Полный перечень преступлений. Таким образом, они всегда будут держаться в голове. А потом надо все их загладить. Это касается алкоголиков, злостных наркоманов и обжор в той же мере, в какой и сексуально озабоченных.

Так можно в любое желаемое время вернуться назад и пересмотреть все худшее в своей жизни.

Хотя те, кто помнит прошлое, совсем не обязательно хоть в чем-то лучше.

В желтом блокноте, в нем все обо мне, все изъято по ордеру на обыск. Про Пэйж, Дэнни и Бэт. Про Нико, Лизу и Таню. Детективы просматривают его, сидя по другую сторону большого деревянного стола в звуконепроницаемой комнате. Одна стена из зеркала, а за ней стопудово видеокамера.

А детективы спрашивают меня, чего я рассчитывал добиться, сознаваясь в преступлениях других людей?

Спрашивают меня, что я пытался сделать?

Завершить прошлое, говорю им.

Всю ночь они читают мою опись и спрашивают — что все это значит?

Сестра Фламинго. Доктор Блэйз. Вальс "Дунайские волны".

То, что мы говорим, когда не можем сказать правду. Что теперь уже все на свете значит — я не знаю.

Полицейские детективы спрашивают, известно ли мне местонахождение пациентки по имени Пэйж Маршалл. Она разыскивается для допроса в связи со смертью с явными признаками удушения, пациентки по имени Ида Манчини. Явно моей матери.

Мисс Маршалл исчезла прошлой ночью из запертой палаты. Без никаких видимых знаков взлома при побеге. Без свидетелей. Без ничего. Просто растворилась.

Персонал Сент-Энтони подшучивал над ее помешательством, сообщает мне полиция, что она, мол, настоящий врач. Ей давали носить старый халат. Так она становилась уступчивей.

Персонал говорит, что мы с ней хорошо спелись.

— Не совсем, — возражаю. — То есть, я с ней виделся, но на самом деле ничего про нее не знал.

Детективы сообщают мне, что у меня не особо много друзей среди персонала медсестер.

См. также: Клер из Ар-Эн.

См. также: Перл из из Си-Эн-Эй.

См. также: Колония Дансборо.

См. также: Сексоголики.

Я не стал интересоваться, не поленились ли они поискать Пэйж Маршалл в 2556-м году.

Роюсь в кармане, нахожу десятицентовик. Глотаю его, он проваливается.

Нахожу в кармане скрепку. Но она тоже проваливается.

Пока детективы просматривают мамин красный дневник, я осматриваюсь в поисках чего-нибудь размером побольше. Слишком большого, чтобы вышло проглотить.

Я давился до смерти годами. Теперь уже это должно выйти легко.

После стука в дверь, вносят поднос с ужином. Гамбургер на тарелке. Салфетка. Бутылка кетчупа. При заторе в кишках, при вздутии и боли, получается, что я подыхаю от голода, но есть не могу.

Меня спрашивают:

— Что это в дневнике?

Открываю гамбургер. Открываю бутылку кетчупа. Мне нужно есть, чтобы выжить, но во мне и так по уши собственного говна.

"Это итальянский" — говорю им.

Продолжая читать, детективы спрашивают:

— Что это за штуки, похожие на карты? Все порисованные страницы?

Прикольно, но это все я забыл. Карты и есть. Карты, которые я составлял, когда был маленьким мальчиком, — глупым, легковерным малолетним говнюком. Видите ли, мама говорила мне, что весь мир я могу переоткрыть заново. Мол, у меня была такая власть. Что мне не обязательно было принимать мир таким, каким он выстроился: весь поделенный на собственность и микроконтролируемый. Я мог сделать из него все, что хотел.

Вот такая она была ненормальная.

А я верил ей.

И я сую пробку от бутылки кетчупа в рот. И глотаю.

В следующий миг ноги так резко выпрямляются, что стул летит из-под меня вверх тормашками. Руки цепляются за глотку. Стою, таращась на крашеный потолок, закатываю глаза. Подбородок выпячивается далеко вперед.

Детективы уже привстали со стульев.

Из-за того, что не дышу, у меня на шее набухают вены. Лицо краснеет и наливается жаром. Пот струится по лбу. От пота мокнет рубашка на спине. Крепко обхватываю себя за глотку обеими руками.

Потому что мне никого не спасти — ни как доктору, ни как сыну. А раз мне никого не спасти — значит, не спастись и самому.

Потому что теперь я сирота. Я безработный и нелюбимый. Потому что внутри у меня все болит, и все равно я подыхаю, только с другого конца.

Потому что собственное отбытие надо планировать.

Потому что когда переступишь раз какие-то границы — будешь переступать их и дальше.

И не сбежать из постоянного бегства. Из отвлечения себя самих. От избегания конфронтаций. От переживания момента. Дрочки. Телевидения. Отвержения всего на свете.

Детективы поднимают взгляды от дневника, один из них говорит:

— Без паники. В желтом блокноте все так и сказано. Он просто прикидывается.

Они стоят и смотрят на меня.

Обхватив глотку руками, не могу втянуть ни капли воздуха. Глупый маленький мальчик, который кричал "Волк!"

Как та женщина с полной глоткой шоколада. Та женщина была ему не мамочка.

И в первый раз, насколько у меня хватает памяти, я чувствую умиротворение. Ни радости. Ни печали. Ни тревоги. Ни возбуждения. Это просто все верхние части в моих мозгах закрывают лавочку. Кора головного мозга. Мозжечок. Вот где моя проблема.

Я упрощаюсь.

Зависнув где-то в золотой середине между счастьем и горем.

Потому что актинии всегда хорошо проводят время.

Глава 47

Однажды утром школьный автобус притормозил у бордюра, и пока приемная мать стояла, махала рукой, глупый маленький мальчик забрался внутрь. Он был единственным пассажиром, и автобус пролетел мимо школы на скорости в шестьдесят миль в час. Водителем автобуса была мамуля.

То был последний раз, когда она вернулась забрать его.

Сидя у большой баранки и глядя вверх, на него в зеркальном козырьке, она сказала:

— Ты поразишься, насколько легко можно взять напрокат один из таких.

Свернула к выезду на шоссе и добавила:

— Так у нас появляется хорошая шестичасовая фора, прежде чем автобусная компания заявит об угоне этого драндулета.

Автобус катился по шоссе, а снаружи катился город, и когда перестали каждую секунду попадаться дома, мамуля скомандовала ему подойти и сесть рядом с ней. Достала красный дневник из сумки со всякими вещами, и достала карту, сложенную во много раз.

Одной рукой мамуля потрясла картой, развернув ту поверх баранки, а другой опустила возле себя окно. Рулила она коленями. Двигая только глазами, посмотрела туда-обратно в карту и на дорогу.

Потом скомкала карту и скормила ее открытому окну.

Все это время глупый маленький мальчик молча сидел рядом.

Она сказала взять ее дневник.

Когда он попытался отдать его ей, возразила:

— Нет. Открой его на чистой странице, — сказала найти в отделении для перчаток ручку, потому что скоро будет река.

Дорога прорезала все подряд, разные дома, фермы и деревья, и на секунду они оказались на мосту, ведущем через реку, которая уходила в бесконечность по обе стороны автобуса.

— Быстро, — скомандовала мамуля. — Нарисуй реку.

Как будто бы он только что открыл эту реку, как будто он только что открыл весь мир, она сказала ему рисовать новую карту — карту мира только для себя. Его собственного личного мира.

— Не хочу, чтобы ты брал и принимал мир таким, каким его подают, — пояснила она.

Сказала:

— Я хочу, чтобы ты открывал его. Хочу, чтобы у тебя была такая способность. Создавать собственную реальность. Собственный свод законов. Хочу попытаться научить тебя этому.

Теперь у мальчика была ручка, и она сказала ему нарисовать в тетради реку. Нарисовать реку и нарисовать горы впереди. И дать им имена, сказала ему. Не теми словами, которые он уже знает, а выдумать новые слова, которые не будут значит на самом деле кучу всякого другого.

Создать собственные символы.

Маленький мальчик поразмышлял, держа ручку во рту и раскрытую тетрадь на коленях, и, спустя чуточку времени, все нарисовал.

А глупо то, что он забыл обо всем этом. Только спустя годы, когда полицейские детективы нашли ту карту. Только тогда он вспомнил, что делал такое. Что мог сделать такое. Что у него была такая власть.

А мамуля рассмотрела его карту в зеркало заднего обзора и отметила:

— Отлично.

Глянула на часы, и ее нога вдавилась в пол, и они поехали быстрее, а она сказала:

— Теперь запиши все в тетрадку. Нарисуй реку на нашей новой карте. И готовься — впереди еще будет целая куча вещей, которым нужно имя.

Сказала:

— Ведь единственный предел, который нам остался, это мир неосязаемого: мыслей, историй, музыки, картин.

Сказала:

— Ведь ничто не окажется настолько совершенным, насколько его можно представить.

Сказала:

— Ведь я не всегда буду рядом, и донимать тебя будет некому.

Но, по правде говоря, малышу не хотелось отвечать за себя, за собственный мир. По правде, глупый малолетний говнюк уже задумал устроить в следующем ресторане сцену, чтобы мамулю арестовали и прогнали из его жизни навсегда. Потому что он устал от приключений, и думал, что его драгоценная, скучная, дурная жизнь так уж будет длиться и длиться вечно.

Он уже сделал выбор между безопасностью, надежностью, довольством — и ею.

Управляя автобусом коленями, мамуля потянулось, сжала его плечо и спросила:

— Что ты хочешь на завтрак?

И, как будто ответ был совершенно невинный, маленький мальчик сказал:

— Корн-доги.

Глава 48

В следующий миг чьи-то руки выныривают сзади и замыкаются вокруг меня. Кто-то из полицейских детективов крепко заключает меня в объятия, замком из двух рук упершись под грудную клетку, и выдыхает мне в ухо:

— Дыши! Дыши, черт возьми!

Выдыхает мне в ухо:

— Все нормально.

Пара рук обхватывает меня, отрывает от пола, а незнакомец шепчет:

— С тобой все будет хорошо.

Периабдоминальная нагрузка.

Кто-то хлопает меня по спине, как врач шлепает новорожденного, и я выпускаю в воздух крышку от бутылки. Нутро мое рвется на свободу по штанине, выбрасывая два резиновых шарика и все дерьмо, над ними скопившееся.

Вся моя личная жизнь сделана общественной.

Скрывать больше нечего.

Обезьяна с каштанами.

В следующую секунду я обрушиваюсь на пол. Хлюпаю носом, а кто-то рассказывает мне, что все хорошо. Я жив. Меня спасли. Я почти умер. Прижимают мою голову к груди и укачивают со словами:

— Успокойся уже.

Прикладывают к моим губам стакан воды и говорят:

— Тише.

Говорят, что все кончено.

Глава 49

Вокруг замка Дэнни толпятся сотни людей, которых я не помню, но которые никогда не забудут меня.

Уже почти полночь. Вонючий, осиротевший, безработный и нелюбимый, я нащупываю дорогу сквозь толпу, пока не добираюсь к Дэнни, который стоит в середине, и говорю:

— Братан.

А Дэнни отзывается:

— Братан, — он разглядывает толпу людей, которые держат камни.

Говорит:

— Тебе сто пудов лучше бы сейчас здесь не стоять.

После того, как мы были по ящику, весь день, рассказывает Дэнни, эти улыбающиеся люди объявляются с камнями. С прекрасными камнями. С такими камнями, что глазам не верится. Рубленый гранит и тесаный базальт. Выровненные блоки песчаника и известняка. Приходят поодиночке, притаскивая раствор, лопаты и мастерки.

Все интересуются, каждый из них:

— А где Виктор?

Тут так много народу, что они заполонили весь квартал, и работать стало невозможно. Каждый хочет вручить камень лично мне. Все мужчины и женщины как один расспрашивают Дэнни и Бэт, как я поживаю.

Говорят, что по телевизору я выглядел просто ужасно.

И — стоит только одному человеку похвалиться, как он был героем. Как он был спасителем и как спас Виктору жизнь в ресторане.

Спас мне жизнь.

Термин "пороховая бочка" очень даже точно все отражает.

На самом краю какой-то герой уже излагает. Даже во тьме можно разглядеть зыбь откровения, бегущую по толпе. Это невидимая граница между людьми, которые еще улыбаются, и людьми, которые уже нет.

Между остальными, кто еще герои, и людьми, которые знают правду.

И все, у кого отобрали миг наивысшей гордости, начинают оглядываться по сторонам. Все эти люди, разжалованные из спасителей в дурачки, чуток сердятся.

— Валить тебе надо, братан, — советует Дэнни.

Толпа так густа, что не видно работу Дэнни: колонны и стены, статуи и ступени. И кто-то кричит:

— Где Виктор?

И кто-то другой орет:

— Дайте нам Виктора Манчини!

И ведь стопудово — я это заслуживаю. Строй солдат. Вся моя перерастянутая семья.

На чьей-то машине загораются фары, и я очерчен у стены пятном света.

Моя тень жутким силуэтом парит над всеми.

Вот он я, задуренный малолетний баран, который считал, что можно когда-нибудь зарабатывать достаточно, знать достаточно, иметь достаточно, бегать достаточно быстро, прятаться достаточно хорошо. Трахаться достаточно много.