Новатерра-2. Часть 3. Пришелец

— Черенок лопаты, говоришь? — зловещий шёпот супруги заставил его вздрогнуть.

Дожили — мысли вслух! При эмоциональном напряжении с гетманом подобное случалось всё чаще и чаще. А она, выходит, не спала...

— Как видишь, не спала.

— Вижу! — зло огрызнулся он, сбросил кроссовки и завалился на матрас.

Алина же выстроила недлинную цепочку причинно-следственной связи.

— Раз дело дошло до лопат, значит, эти бедняжки убыли, да? В один конец.

Гетман беспокойно оглянулся на Алёнку и Манану, едва различимых в приглушённом до предела свете лампы.

— Это нужно выяснять прямо сейчас? Истерики нам не хватало! Ушли они, понятно? Ушли восвояси.

Да, ушли. Освободились. Разорвали путы дьявола и сбежали в рай из жути преисподней, куда оказались брошены при жизни восемь лет назад. И гетман со своим штатным Доктором Смерть им помогли. Согласно букве права и духу биоэтики — науки о нравственных основах медицины, — это называлось активной эвтаназией (греч. эв — хорошо, танатос — смерть), которая была законодательно разрешена в Голландии, Бельгии и с оговорками штате Орегон, США. Хотя, если быть абсолютно точным, три часа назад в километре от лагеря произошло массовое самоубийство (третья форма эвтаназии, в отличие от упоминавшейся уже активной и пассивной, когда врачом умышленно прекращается поддерживающая больного терапия), потому что лишь малолетним мутантам Кучинский вводил яд собственноручно, остальные сами испили чашу сократовской цикуты... Впрочем, что случилось, то случилось, как его ни назови! А действия гетмана со товарищи в эпоху Новатерры подсудны лишь Всевышнему...

Самого же гетмана сегодня если кто и поразил в самое сердце, так это Марек Войцеховский. Давным-давно, в полузабытой прошлой жизни, он после контузии с месяц провалялся в госпитале, к тому же с регулярностью, достойной лучшего применения, общался с Доком, в том числе на его 'территории', потому не понаслышке знал о нравах тяжело больных людей. Красочный мир без боли и страданий им, как они сами считают, враждебен. Здоровое человечество, вплоть до последнего индуса и зулуса, их якобы презирает. Любая муха раздувается до размеров слона, причём не индийского — африканского, тот покрупнее. Собственные хвори — самые тяжёлые на свете. Чуть меньшее им внимание воспринимается как забвение неблагодарных людей, чуть большее — как издевательство, а то и прямое оскорбление. Они капризны, мнительны и крайне раздражительны. Они злопамятны, мстительны, чертовски при этом изобретательны и беспощадны. Они двуличны, лживы и хитры донельзя. Они ненавидят друг друга, они сражаются с подобными себе и миром в целом. И как-то обуздать больных, в особенности тех, кто обречён, не стоит и пытаться — бесполезный труд!

В психоанализе Фрейда и его последователей сформулирован принцип вытеснения — травматические события, аффективные переживания, неисполнившиеся желания не исчезают из психики, но подвергаются активному удалению из сознания в сферу бессознательного. Негатив этот, под названием Оно, увы, не распадаясь со временем, клокочет и бурлит в прочной бутылке Я каждого из нас, накрепко забитой пробкою Сверх-Я. Закалённое стекло Я — это наше сознание, наша рассудочность, наши внутреннее табу. Сверх-Я — совесть индивида, формируемая большей частью нравственным воспитанием. Проще говоря, Я сдерживает в человеке зверя по принципу 'оскорбишь ближнего — заработаешь в ответ по роже, и тебе будет больно'; Сверх-Я — 'оскорбишь ближнего — прослывёшь негодяем и лишишься уважения в обществе'. Я, таким образом, суть индивидуальный встроенный тормоз, Сверх-Я — тормоз надстроенный, привнесённый, социальный.

Внутри больного человека негатив бродит под инфекционной либо травматической закваской. Ослабленная хворью бутыль Я трещит от натуги и в результате лопается. Пробка Сверх-Я бессильна сдержать расплёскивание по белу свету едкого, зловонного Оно. Или разбрызгивание. Ну, в лучшем случае — слезу и течь...

Каким же мощным психическим потенциалом, какой харизмой, до какой степени высокой нравственностью был наделён Войцеховский, великомученик, принявший яд с улыбкой на иссохшихся губах, если сумел восемь долгих лет в обличии чудовища и жутких муках безысходности не только оставаться человеком, но и сдержать в рамках традиционной этики группу безнадёжно больных людей! Эх, Марек-Марек, что за дьявол заложил на твоём пути биологический фугас?! Почему ты не выбрал другую тропу?! Как же тебя будет не хватать на Новатерре, где каждый человек с большой буквы на счету, зато мразь плодится, словно кролики! Жить бы тебе да жить!..

— Как мы будем с этим жить, Аль? — чуть слышно спросила Алина.

— Как мы будем с этим жить... — глухо повторил гетман. — Хороший вопрос, типично русский! На который испокон веков нет однозначного ответа. Нет даже строгого толкования термина 'жить'. Один живёт от аванса до получки, другой — со своей секретаршей, третий — в избушке на курьих ножках, четвёртый — под знаменем марксизма-ленинизма, пятый — сообразно босяцким понятиям, шестой — по фэншуй.

— Мне легче, я — не русская.

— Тебе, да, легче. Тора, шаббат, синагога, обрезание, шестизубый магендавид, кошерная свинина, кровь христианских младенцев, продажа Руси оптом и в розницу, — вот и все насущные проблемы. Чё бы так не жить?!

Алина прекрасно знала — двенадцать лет совместной жизни не прошли для неё даром, — что чем похабнее у супруга на душе, тем более язвительно велеречивым он становится. Отучать бесполезно, пытаться прервать словоизвержение бессмысленно, уйти, как правило, некуда. Оставалось терпеть. Вот если бы она ещё умела это делать!

— Я, между прочим, родом из Одессы, потому не думай, что так уж сильно оскорбил меня обвинением в еврействе.

— Вот так даже, да?! — ухмыльнулся супруг. — Оскорбил! Хорошо вы, блин, устроились! Мы-то, русские, свои проблемы сами создаём и надрывно преодолеваем, это верно. Вы же их попросту выдумываете, а после, заливаясь слезами под Стеной Плача, голосите лужёными глотками: проклятые гои, возместите нам ущерб за все времена гонений!

— У меня, между прочим, ни капельки еврейской крови, только украинская, польская и сербская.

— Ещё краше! Польскую сегодня вообще могла бы не упоминать... С кем живу столько лет?!

— Да ты и раньше был любителем экзотики. Насколько помню, первая жена твоя — из греков.

— Слава Богу, не из финнов!

— А что ты имеешь против финнов?

— Да, в общем-то, ничего. Просто спать с финкой — дело хулигана и бандита, но уж никак не офицера ВДВ России.

Гетман вздохнул до того тяжело и обречённо, как будто на дежурстве в отделении милиции только что раздал по пятнадцать суток административного ареста доброму десятку хулиганов и бандитов. Внутри черепной коробки было холодно и пусто, как на севере Финляндии в конце зимы. Однако замёрзший мозг при этом зацепился за упоминание России-матушки, и гетман, к собственному удивлению, вдруг шёпотом пропел:

Потолок ледяной,

Стены ледяные тоже.

Круче Родины родной

Только — молотком по роже!

— Что это было?! — удивлённо воскликнула Алина.

— Не что, а кто, — дидактическим тоном поправил гетман. — Сергей Трофимов, мой любимый автор-исполнитель, бард-авангард.

— Я его знаю, — заворочавшись на соседнем матрасе, хриплым со сна голосом проговорила Алёнка, — у него много весёлых песенок.

Внезапно запела и она, причём довольно громко:

...А на днях у поэта в гостях

Был прозаик Кожан Несознанский,

Кушал водку и горько рыдал

О святой православной Руси.

А потом матерился, крестясь,

Стукнул тёщу селёдкой исландской

И под жуткий семейный скандал

Был отправлен домой на такси...

Гетман немедля подхватил:

...Ах, какая же, право, тоска —

В человеке искать бесконечность

И терзать благозвучный минор,

Задыхаясь в казённой петле!

Но вонзается в небо строка,

Заставляя угрюмую Вечность

Обратить на мгновенье свой взор

К вопиющей от боли земле!

— И что ты, интересно, в этой песенке нашла весёлого?! — невесело усмехнулся он, завершив на мажорной ноте их с девушкой предутреннее а капелла. — Писатель пришёл в гости, напился, покрыл хозяев матом, отхлестал вонючей рыбиной безвинную женщину, учинил скандал. Поэт болтается в петле, вечность угрюма, земля вопиет от боли, в небеса чего-то там вонзается... Смешно до колик! Точно как в сказке твоего разлюбезного дяди Саши.

Но Алёнку песенное творчество Трофима явно уже не волновало.

— Гости... — приглушённо повторила она вслед за гетманом. — Вы проводили наших добрых гостей, па?

— Проводили.

Он ничуть не покривил душой, мысленно воздавая благодарность предкам за неизбывное богатство и образность русского языка, за многозначность общепринятых выражений — так называемую полисемию.

— Вот и хорошо, что проводили! — девушка всхлипнула. — Мы чем-нибудь помогли бедняжкам? Им станет хоть немного легче?

— Уже стало... Всё, малыш, закрывай глазки и спи!

— Как жмурик, да, па?

— Тьфу, типун тебе на язык! — гетмана явственно передёрнуло.

Алина только хмыкнула. Жмуром на её родине, да и по всему бывшему Союзу ССР, называли покойника. Трупом день начался, им же и заканчивается, — подумал гетман.

— А что, это разве плохое слово?! — поразилась юная простушка. — Серёжа сказал, это человек, который закрыл глазки, ну, зажмурился.

— Много бы он понимал, твой братан Серёжа... Спи!

И стало так!

Однако же — не для всех и далеко не сразу.

Гетман с полчаса ещё ворочался на надувном матрасе. Тело, истомлённое тяжким трудом землекопа, ныло противно, как дитя, которому велено спать, а хочется пирожных и мультфильмов. Тошнотворный негатив, булькая в глубинах подсознания, насквозь пропитал гетманскую психику зловонными миазмами стыда, отвращения к самому себе, чувства вины и страха. Голова — точнее, башка — трещала, словно мозг внутри разбух от ядовитых испарений до размеров бегемота. Оттого, видимо, думы из него струились далеко не радужные, а, напротив, сходные по содержанию с дерьмом, проистекающим из засорившегося унитаза.

Думы о Войне.

Думы о том, сколь живучи метастазы злокачественной опухоли Войны в организме человеческого общества — тянутся сквозь времена и пространства, таятся под сенью эпох, выжили даже тогда, когда сама цивилизация погибла!

Думы о том, что некий Александр Твердохлеб, гвардии майор ВДВ России в прошлой жизни, ныне гетман, затерявшийся меж временами, — олицетворённый след войны, посланец войны, инструмент войны, орудие войны, кровоточащая рана войны, воздушно-десантный гибрид беркута и волка, то есть оборотень войны. А сегодняшней ночью — щемящая совесть той давней войны. Войны, которую он так хотел бы вычеркнуть из памяти, отправить в подсознание, забыть, как дурной сон. А вот, поди же ты, не получается!

Но что с того, что я там был,

В том грозном 'быть или не быть'?!

Я это всё почти забыл.

Я это всё хочу забыть.

Я не участвую в войне —

Она участвует во мне!

И отблеск Вечного огня

Дрожит на скулах у меня...

Ю.Левитанский

28-29 августа. Под шорох лап, под мерное журчание ключей...

Так тщательно берёг здоровье, что умер, ни разу им не воспользовавшись...

Давным-давно пропели утреннюю зорьку не только петухи, жаворонки и пионерские горны, но даже неясыти из вечно сонного отряда сов. Солнышко наскоро утолило жажду росами с листочков и травинок перезревшей к концу августа красотки Флоры и, сверкая пятками лучей, сломя голову помчало к зениту. Новый день вступил в свои права. И всё бы ничего...

И всё бы ничего, да посреди разнежившегося после кошмарной ночи лагеря бесновалось и орало дурноматом существо, похожее, в представлении гетмана, на Чудо-Юдо. Похожее на 'юдэ' пейсами, картавостью и шестизубой золотой звездой-магендавидом на груди, увенчанной по центру надписью 'Герой Советского Союза и Еврейской автономной области'. На чудо — сморщенной лисьей физиономией дедушки Кучинского, могучим крупом Аквилона, хвостом ньюфаундленда, кошачьими лапами в хирургических перчатках и кожистыми крыльями птеродактиля, растущими почему-то из ягодиц. Впрочем, Великий Гетман и Отец народов Новороссии, заслуженно считавшийся Лучшим Другом динозавров, видел птеродактилей в естественных условиях достаточно давно, чуть ли не в юрском периоде, к тому же на приличном удалении, потому сегодня остерёгся бы с пеной у рта утверждать, что это, дескать, аномалия. Почему, спрашивается, у людей руки сплошь и рядом растут из задниц, а крылья допотопного змея должны исходить из другого места?!.. А в остальном — типичный Змей. По отчеству Горыныч. Ну, или Степаныч — от папы, контролировавшего ставропольские степи. Долиныч. Равниныч. Овражич. Ибн-Саванн. Пустын-оглы...

Вокруг невероятного ублюдка, злодейски вереща и выражаясь, как кабацкий целовальник, носилась стая диких марабу. Тех, что от Сары Барабу из бухты Тимбукту. Во всяком случае, именно так они представились. Пришлось поверить на слово. Которое Великий Гетман, Лучший Друг всего живого сущего, конечно, слышал, но что/кто есть пресловутые марабу в действительности, представлял себе довольно слабо. Ангелы? Бесы — те же, по сути своей, ангелы, но падшие? Звери? Рыбы? Птицы? Остро отточенное оружие идеологической диверсии? Негры из Республики Мали в Чёрной Африке? По крайней мере, из песни популярной прежде группы 'Дюна', где по тексту упоминался старый марабу, можно было сделать вывод, что они подвержены старению, а значит, имеют отношение к живой природе. А впрочем, стареют и металлы...

Дабы прервать заполошный визг, Великий Гетман осадил марабу твёрдым металлическим голосом:

— Эй, вы, мать вашу Сару за ногу, дайте, наконец, поспать!

И был ему ответ.

И открылась ему Истина!

О том, что, во-первых, марабу — вовсе не ангелы, не черти, не 'инфант терибль' (несносное дитятко) лукавой буржуазной пропаганды, не чугун и даже не негры преклонных годов. Это — кто бы мог подумать?! — хищные птицы семейства аистов отряда голенастых, смутно похожие на парочку, свившую гнездо на черепичном навесе крепостной башни очень далеко отсюда, дома, в Новороссии, только, в отличие от наших, 'русских', противные на вид и вредные характером.

О том, что, во-вторых, кабацким целовальникам, сапожникам и ломовым извозчикам по 'выражаемости' о-го-го как далеко до пресловутых марабу.

О том, что — это в-третьих — сам он спит. Во всяком случае, спал и был разбужен вполне реальным птичьим гомоном: хлопаньем крыльями, карканьем, кряканьем, пересвистом. А взбудораженные птицы в девственном, казалось бы, лесу — не здорово-то и хороший признак. Признак того, что кто-то на подходе к лагерю. Далеко не сказочный. Отнюдь не навеянный Морфеем, древнегреческим кумиром сновидений, сыном бога сна Гипноса. Кто-то вполне реальный, живой, недобрый и опасный...

— ...Бедненький! Маленький! Хорошенький! — донеслись снаружи причитания Алёнки. — Что, потерялся? Кис-кис-кис! Ма, у нас случайно молочка нету?

— Эй-эй, отставить! — встряхнулся полусонный гетман. — Какого молочка?! Какой здесь, к дьяволу, кис-кис?! Кто потерялся?!