В громадном, тускло освещенном отсеке, довольно мрачно, сильно трясет и вовсю гуляют сквозняки. Однако все это нам особо не мешает, и мы лезем в свои "сидоры". За весь день удалось поесть только на вокзале, да и то, практически на ходу.
На свет извлекаются банки с тушенкой, бычками в томате и пачки галет. Неспешно орудуя складными ножами, мы с аппетитом поглощаем консервы, грызем пресные галеты, и нам становится теплее.
Сейчас бы хорошо перекурить, но перед отлетом один из офицеров — вертолетчиков, здоровенный старлей, предупредил, что каждый, кто закурит в отсеке, будет выброшен за борт.
Такая перспектива никого не устраивает, мы поплотнее нахлобучиваем бескозырки на головы и, подняв воротники бушлатов, начинаем клевать носами. Этому способствуют монотонный гул двигателей, полумрак отсека и ощущение ночного полета.
Просыпаемся от резкого толчка, холода и внезапно наступившей тишины.
— Никак прилетели? — хрипит кто-то с дальней скамейки.
Словно в ответ на его вопрос, возникает механический шум, и задняя аппарель отсека начинает опускаться.
Сначала вверху возникает усыпанное звездами холодное небо, потом белый искрящийся снег и монолитная фигура стоящего перед выходом помощника командира.
— Подъем! На выход! Всем строиться! — орет он, задрав вверх голову и заложив руки за спину.
Ежась от холода и вдыхая морозный воздух, мы спускаемся по откинутой аппарели на заснеженный бетон и с интересом пялимся по сторонам.
Кругом белый снег, высокое небо и оглушительная после вертолета тишина.
— Товарищ капитан-лейтенант, перекурить бы, — тянут сразу несколько голосов.
— Отставить перекур! В колонну по четыре, становись! — выбрасывает он в сторону руку в перчатке.
Через минуту короткий черный строй во главе с помощником, молча направляется в сторону виднеющегося вдали здания аэропорта.
— Ну, чего скрючились как эмбрионы? — косится на нас каплей. — Юркин, а ну-ка, давай песню!
Следующий сбоку строевой старшина Жора Юркин с готовностью кивает, и в строю что-то щелкает
Есть герой, в мире сказочном,
Он смешной и загадочный,
На крыше дом, ну а в нем живет он,
Толстый Карлсон!
Орет экипажная "Комета", заблаговременная заряженная новыми батарейками.
— Хруп, хруп, хруп, — в унисон скрипит под ботинками снег, и мы прибавляем ходу.
Ровно отмахивающий рукой чуть впереди помощник оборачивается, и благосклонно кивает головой в щегольской мичманке. Он напрочь лишен слуха и ему до лампочки, кто и что поет. Главное, чтоб строй шел четко и молодцевато.
Малыши просят Карлсона,
Рассмеши нас пожалуйста,
Нам скучно жить без тебя чудак, наш
Старый Карлсон!
выдает очередной куплет "Комета".
-Хруп, хруп, хруп, — певуче скрипит снег, и кто-то из наших озорно свистит.
У ярко освещенного здания стоят одетые по — зимнему пассажиры и с интересом взирают на необычную процессию.
— Откуда вы такие веселые?! — слышится из толпы чей-то голос.
— С крыши! — следует ответ, и все смеются.
— А — атставить разговоры! Правое плечо вперед! — командует капитан-лейтенант, и мы топаем мимо вокзала к стоящему неподалеку "ЛАЗу".
В автобусе тепло и за рулем дремлет водитель.
Потом следует перекличка, дверь закрывается, и мы уезжаем. К новому месту службы.
"Вохры"
Зима. Погожее воскресное утро. За бортом дымящего паром "Иртыша", замерзший лед залива.
Увольнений нет и нам скучно. Одни режутся в кубрике в традиционного морского козла, другие, забравшись в подвесные койки, отсыпаются после вахты, а остальные навещают знакомых в других экипажах или бесцельно болтаются по плавбазе.
Вверху гремит трап, и со средней палубы в кубрик скатываются старослужащие Саня Ханников, Жора Юркин и Вовка Осипенко. В руках у них три пары ботинок с коньками.
— Ух ты! — отвлекаются от игры "козлисты". Откуда?
— Да вот, у плавбазовских разжились, — довольно гудит Ханников. Настоящие "дутыши", щас покатаемся.
— А где? — свешивается с койки Федя Гарифулин.
— Где, где, в заливе, — подмигивает всем Жора. — Там же шикарный лед.
В кубрике возникает веселое оживление, все напяливают шапки и исчезают в люке.
На верхней палубе пусто, и лишь у трапа скучает вахтенный, облаченный в караульный тулуп и валенки.
Обойдя надстройку, вся группа во главе со "спортсменами" следует к левому борту, за которым расстилается бескрайняя даль залива.
Пока Ханников с приятелями одевают коньки, несколько доброхотов притаскивают с кормы шторм-трап, крепят его к леерной стойке и опускают на лед.
— Ну че, кореша, по коням? — озорно блестит глазами Ханников и первым исчезает за высоким бортом. Достигнув льда, он пробует его коньком на прочность, затем разбегается и несется вдоль судна. Довольные зрители весело улюлюкают, их число возрастает, и Юркин с Марченко тоже лезут вниз.
Некоторое время, выписывая пируэты, вся тройка чертит лед вблизи плавбазы, а затем направляется в сторону фарватера, где он отсвечивает на солнце ультрамарином.
Однако, как только приятели оказываются в сотне метров от судна, на противоположном берегу залива, а точнее на стоящей там вышке, раздаются несколько хлопков, и перед конькобежцами в воздух взлетают осколки льда.
А-а-а! — кричат моряки на палубе, пронзительно свистят и машут кулаками в сторону вышки.
Почувствовав неладное, трое на льду пытаются вернуться, но не тут-то было.
Теперь по ним палят уже с двух вышек и вспыхивающие на солнце осколки взлетают в десятке метрах с другой стороны.
— Падай, падай! — несется с плавбазы, и зрителей у лееров прибавляется.
Конькобежцы поочередно валятся на лед, закрывают головы руками и замирают.
— Давай по пластунски! — орут с судна. — А то угрохают!
Но как только распластанные тела пытаются ползти, снова следуют выстрелы.
Привлеченный шумом, на палубе возникает дежурный по кораблю и, придерживая рукой болтающуюся у бедра кобуру, рысит к борту.
— Лежать, мать вашу, лежать! — вопит мичман, заметив моряков на льду, и опрометью несется в рубку.
Через полчаса к "Иртышу" подкатывает "УАЗ" и по трапу поднимаются двое в вохровской форме. Возмущенных зрителей отгоняют в сторону, старший подходит к борту и машет рукой.
— А стрелять не будут?! — голосят со льда.
— Не будут! — простужено басит начальник. — Давайте к борту!
Неудавшиеся спортсмены поднимаются и, испуганно оглядываясь, ковыляют к судну.
— Какого хрена вы на лед полезли? — шипит дежурный, когда всех втаскивают наверх.
— Пок — кататься, — мычат бледные спасенные и громко клацают зубами.
Разозленный мичман выдает непередаваемый набор слов и приказывает отвести тех в котельную.
— Х-гады, — трясутся от холода потерпевшие. — По людям палят. Но ничего, мы их подловим.
Затем приезжает замполит с помощником командира, всех собирают в кубрике, и старший из "вохров" проводит с личным составом беседу.
— Заплывать, заходить, а также заезжать на территорию водной акватории, без специального на то разрешения, категорически запрещено, — внушительно поднимает он вверх палец. — Охрана открывает огонь без предупреждения. Вы видели.
— Ага, — кивают головами моряки. — Здорово.
— Тут вам, не какая-нибудь хрень, а важный стратегический объект, — продолжает лектор. Понимать надо.
— Понимаем, — шелестит по рядам.
— Ну а коль понимаете, какого хрена лезете?! — повышает голос вохровский начальник и грозно обводит всех взглядом.
— Вы только не расстраивайтесь, — обращается к нему помощник. — Я с этих разгильдяев три шкуры спущу.
— Во-во, и не меньше. Что б служба раем не казалась
— Так, вопрошает сидящий рядом замполит. Вопросы к лектору будут?
— Можно? — тянет руку с ближнего рундука один из старшин.
— Давай Марченко, — кивает замполит.— Только короче,
— А как познакомиться с теми парнями? Здорово пуляют.
— У нас на вышках девки, — значительно отвечает "вохровец". Готовим сами.
— ?!
— Ну да, девицы, — по доброму улыбается тот, видя общее изумление. — В основном из Вологды, могу познакомить.
— Что б пристрелили? — интересуется кто-то из моряков, и все хохочут.
Потом охранные начальники вместе с замполитом уезжают, помощник приглашает виновников торжества к себе в каюту "на уестествление", а оставшиеся бурно обсуждают услышанную новость.
— М-да, — чешет затылок Марченко. — Были б мужики, морды б набили в увольнении. А девчат вроде неудобно.
— Ну да, — поддерживает его усатый старший матрос. — Тем более, что стреляли они красиво.
"День счастья"
— А давай сегодня рванем в самоход, — предлагает Витька, наблюдая, как я швыряю за борт оставшийся от обеда кусок хлеба. На него сверху пикируют бакланы и устраивают шумную драку
— Не, — говорю я, — не пойду. И швыряю второй.
В прошлый раз нас едва не отловил базовый патруль, и загреметь на "губу" у меня нету ни малейшего желания.
— Ну, как знаешь, — вздыхает Витька, и ловко отщелкивает сигаретный бычок в сторону качающихся на воде птиц.
Через час, немного вздремнув, мы спускаемся по крутому трапу на пустынный причал, строимся и, гремя сапогами, направляемся вдоль залива, в сторону виднеющегося вдали морзавода.
— Прибавить шагу! — изредка бухтит шагающий сбоку строевой старшина Жора Юркин, на что мало кто обращает внимание.
За последние дни, готовясь к очередному выходу в море, команда здорово вымотались, и на то есть причины.
Кроме нас, на ракетоносец необходимо принять почти сотню заводских специалистов, представителей различных закрытых НИИ и военпредов. Всех их следует возможно комфортно разместить и каждодневно питать по нормам морского довольствия.
А посему, с раннего утра и до поздней ночи, под ласковые речи помощника и интенданта, команда загружает провизионки, холодильники и трюмы, всем необходимым для плавания.
Тут и мороженые говяжьи и свиные туши, горы деревянных и картонных ящиков со всевозможными консервами, шоколадом и вином, тяжеленные мешки с мукой, сахаром и крупами, а также всевозможные "расходные" материалы. Все это мы получаем на складах, доставляем к лодке, спускаем вниз и растаскиваем по отсекам.
Сегодня последнее усилие — после обеда осталось загрузить тонну какой-то аппаратуры, полсотни фанерных "самолетов", для тех, кому не досталось места в каютах, а заодно пару грузовиков с картофелем и капустой.
К вечеру, помывшись в душе на стоящем рядом дебаркадере, мы с чувством выполненного долга возвращаемся на плавбазу. Бачковые получают на камбузе ужин, накрывают раскладные столы и все, рассевшись по боевым частям и службам, активно работают ложками
Потом, мы выходим наверх, дымим сигаретами на юте, и гадаем, что случится в этот раз, накануне выхода или в море. Как правило, в такие дни происходят занимательные истории.
Однажды, весной, захворал какой-то важный спец из "Рубина", и вместо него на выход прислали хорошенькую женщину. Наш командир отказался идти в море и потребовал специалиста-мужчину. Разразился большой скандал, но "кэп" уперся и мужика все-таки нашли. В другой раз, уходя на глубоководные испытания, мы забыли на берегу доктора, он догнал лодку уже в море на каком-то катере и карабкался по шторм — трапу на надстройку, с чемоданчиком в зубах.
А пару недель назад, на ракетных стрельбах, какой-то "блатной" начальник из Москвы, в силу незнания правил пользования, был контужен в гальюне содержимым его баллона, вылетевшим оттуда под давлением в полторы атмосферы. После этого он долго отмывался в душе и сожрал у доктора почти весь валидол.
Предавшись столь приятным воспоминаниям и накурившись до одури, мы спускаемся на вечернюю поверку в кубрик, потом вооружаем свои подвесные койки и укладываемся на тощие, застеленные маркированными простынями и колючими одеялами, пробковые матрацы.
— Руби вольту! — орет дневальному из своего угла Жора, и просторный кубрик погружается в синий полумрак ночного освещения.
В трубах отопления мелодично булькает вода и шипит пар, в отдраенные иллюминаторы веет запахом моря и осенней прохладой, где-то за переборкой привычно шуршат крысы, и мы погружаемся в сон.
Среди ночи всех будит грохот ботинок на трапе, яркий электрический свет и громкая команда "Подъем!".
Под люком стоят наш дежурный офицер, незнакомый лейтенант и два курсанта из местной школы мичманов, с якорями на погонах и красными повязками на рукавах бушлатов.
— Всем построиться на среднем проходе! — хмуро бросает дежурный.
Через несколько минут, натянув штаны, мы стоим вдоль коек и недоуменно взираем на непрошенных гостей.
— Так, смотри, — кивает лейтенант одному из патрульных. У курсанта обиженное лицо и здоровенный фингал под глазом.
Он нерешительно идет вдоль строя и заглядывает нам в лица.
— Нету, — оборачивается к офицерам и шмыгает носом. — Тот был старшина 1 статьи и в бушлате.
— Юркин, Марченко, — тычет пальцем дежурный. Оденьте бушлаты.
Жора с Лехой идут к вешалке, напяливают свои бушлаты и возвращаются в строй.
— Не, — отрицательно вертит головой курсант. — Не они.
— Ну что, все? — смотрит дежурный на лейтенанта.
Тот молча кивает головой, и патрульные неуклюже лезут наверх.
— Товарищ старший лейтенант, а в чем собственно дело? — интересуется кто-то из строя.
— А в том, что какой-то раздолбай оказал сопротивление патрулю и смылся — недовольно отвечает дежурный. Найдут, пойдет под трибунал. Ясно?
— Чего яснее, — гудит стоящий рядом Володя Зайцев. — Патрулей бить нельзя. И все смеются.
— Ладно, разойдись, всем спать, — смотрит на часы дежурный и тоже поднимается по трапу.
Шеренги распадаются, мы снова забираемся в койки, и дневальный вырубает свет.
— Ну, вот вам и новая история, — зевает Димка Улямаев. — А фингал у того карася классный.
— Интересно, откуда тот старшина? — интересуется Серега Антоненко.
— А хрен его знает, — отвечает мой сосед Витя Будеев. Нас на этой коробке рыл пятьсот, а на косе еще бригада подплава.
— Ладно, кончайте базар, всем спать, — бурчит Юркин, и все замолкают
Утром, после завтрака, когда мы встречаемся на юте с ребятами из других экипажей, выясняется, что у них тоже был шмон. Патрулям предъявляли всех матросов и старшин, но те так никого и не опознали.
— И поделом этим чмошникам, — говорит кто-то. Что б не борзели.
Курсантов местной школы мичманов, которая в простонародье именуется "шмонькой", мы сильно не любим и в увольнениях с ними всегда происходят стычки. Теперь на носу очередная, и это бодрит. Помахать кулаками на флоте любят, а причина для драки всегда найдется.
— Главное чтоб увольнения не зарубили, — скалятся штатные умельцы. — Мы им еще накидаем банок.
Через пару недель мы возвращаемся с моря и в субботу готовимся в очередное увольнение. В кубрике царит веселое оживление, мы отпариваем шипящими утюгами клеша и драим до зеркального блеска ботинки.
— Да, давненько я не был в городе, — полирует асидолом бляху на ремне Витька.
