сказать. Я рад, что ты жив, Котенок.
Море волновалось, где-то в его глубине зарождался шторм, прорываясь на поверхность тяжелыми мыльными пузырями и глухим пока, отдаленным рокотом. Море беспокойно ворочалось, мутно блестя чернильными разводами. Оно ждало шторма, готовилось к нему. Я представил, как черные волны захлестывают косу, перекатываются через нее иссиня-черными зубьями, утягивают за собой песок и камни, бессильно скатываясь по белоснежной обшивке маяка. Воздух гудит, точно наэлектризованный, хлещут мокрые бичи ветра, готовые располосовать все на пути.
Раньше я любил смотреть на шторм, но сейчас мне хотелось тишины.
Я бросил вниз недогоревшую сигарету и запер дверь.
ГЛАВА 13
Шторм разразился еще ночью. Маяк дрожал, отражая наступления волн, где-то за его стенами гудело, тряслось, шипело... Беспокойный тревожный запах моря, как всегда во время шторма, врывался внутрь, но быстро терял свою тяжелую грозность, засыхал, осыпался. В маяке было тепло и уютно, здесь шторм не имел силы.
Я полночи лежал на лежанке и глядел в потолок, не закрывая глаз. Несмотря на выпитое вино и равномерные гулкие удары за стеной, сон не шел. Явь не отпускала меня, приковав к горячим влажным простыням. Заснул я лишь тогда, когда в небе стала растворяться предутренняя гадкая серость.
Мне снились те люди, которых не было в живых. Брат.
Он что-то говорил мне и слова эти во сне достигали меня теплыми мягкими волнами. Я видел его лицо — тоже почему-то постаревшее, заострившееся. Его волосы, как и прежде развивались, а за его спиной был Герхан. Не просто планета, а вся Вселенная, весь мой мир, упакованный в одно слово. Герхан. Звенящая зелень листвы, древние морщины гор, таких высоких, что болит шея, когда пытаешься задрать голову и рассмотреть их вершину, звенящие жилы ручьев...
Мы говорили с ним. Обо мне, о нем, о Котенке. Эта тревожная нотка сохранилась в памяти, но о чем именно мы с ним говорили — я не помнил. Память была чистой, как утренний песок, до блеска вылизанный волнами. Брат мне не снился давно, уже лет пять.
Проснулся я, как ни странно, довольно рано и без обычного в таких случаях чувства усталости. За стеклом гремело, там волны дробили косу, подгоняемые свистящим ветром, они шли от самого горизонта, черные высокие плавники, более грозные, чем любой шнырек. Картина была великолепная, но я не стал задерживаться — наскоро умылся, выкурил утреннюю сигарету и спустился на кухню.
Там уже хозяйничал Котенок, я услышал звон посуды еще на лестнице.
— Доброе утро, — сказал я весело, — Что у нас на завтрак?
Он уже не дернулся при звуке моего голоса, но я видел, как напряглись, одревенели, его шея и плечи. Он резал мясо, не настоящее, конечно, стандартную порцию суб-продукта из упаковки. Нож в его руках ходил медленно, отделяя тонкие аккуратные ломти.
— Доброе, — сказал он, оглянувшись на меня.
— Кажется, ничего особенного у нас не будет? — осведомился я, наливая в кружку горячее и густое, как лава, кофе.
— Нет.
Он закончил резать мясо, также аккуратно сложил его на тарелку, взялся за хлеб. Я давно заметил, что на завтрак он никогда не готовил много, предпочитая наспех проглотить небольшой кусок. Может, дело в том, что утром больше шанс наткнуться на меня?..
— Как тебе погода? — я ткнул горячей кружкой в окно. Там, за мокрым серым стеклом бушевало море. Отсюда, со второго яруса, оно казалось больше и свирепее. Я сперва думал, что Котенок испугается такого проявления стихии, но он не подавал виду.
— Громко.
— Лаконично. Ты никогда не думал о будущем писателя? Тебе стоило бы писать поэмы или, скажем, романы...
— Ты злиться.
— В смысле? Что ты имеешь в виду?
— Ты злиться, — он спокойно взглянул на меня и продолжил нарезать хлеб, — Ты всегда говорить таким голосом, когда злиться.
Спокойно и печально. Черт, малыш...
— Ну что ты такое... — я подул на кофе, выигрывая время, — Разумеется, я не злюсь на тебя.
— Хорошо. Завтрак — вот.
Он взял с тарелки причитающуюся ему часть и уже готов был шмыгнуть в дверь. Раствориться в безжизненной тишине маяка, уйти из того измерения, где ходит пугающий и опасный ван-Ворт.
— Стой, — бросил я вслед. Я ожидал, что он не обратит на меня внимания, но Котенок замер у самого порога. Плечи под зеленым шелком напряглись еще больше, — Не хочешь подняться наверх?
— На-верх? — спросил он настороженно.
— На крышу. Там можно замечательно позавтракать. С видом на море. Оттуда замечательный вид. Волны видно издалека... Очень красиво.
— Я не люблю волны.
— Тогда мы сможем просто посмотреть на них вместе за завтраком. Что думаешь?
Он не хотел этого, я видел, как затвердели его губы.
— Пошли, пошли, — я подхватил тарелку с хлебом и мясом, — Я захвачу термос.
Точно загипнотизированный, Котенок пошел за мной. Штаны он подкатал выше щиколоток, ботинки же напротив туго зашнуровал насколько это было возможно.
— Ты не имеешь ничего против того чтобы позавтракать в моей компании?
— Нет.
— Вот и отлично, — преувеличено бодро заметил я.
Мы поднялись наверх, я поставил еду и горячий термос на давно пришедший в негодность вычислительный блок, служивший мне кофейным столиком, а иногда — и рабочим верстаком. Котенок отошел к самому краю купола, заложив руки за спину, посмотрел с высоты на море. Оно точно отразилось на его лице — оно стало бледнее, резче.
— Шторм не сильный, баллов семь. Осенью здесь бывает повеселее. Проклятая весна... Погода здесь непредсказуемая, сколько лет живу — а так и не привык.
— У тебя есть спутник.
— Я редко просматриваю сводки погоды.
— Почему?
— Не люблю знать все заранее... Кофе будешь?
— Угу.
Я разлил из термоса кофе, Котенок осторожно принял свою кружку, обжегся и зашипел, дуя на покрасневший палец.
— Раньше я любил смотреть на шторм. Потом устал. Но выглядит внушительно, да?
— Страшно.
— Здесь мы в безопасности. Маяк рассчитан на гораздо более сильные волны, такие, каких в этих широтах нет, — поспешил успокоить я, — Его практически невозможно уничтожить, разве что с орбиты.
Котенок покосился вверх, будто пытаясь рассмотреть в черно-серых, укутавших небо, лепестках огненную нить залпа орбитального логгера.
— Не люблю волны. И море тоже. Оно страшное.
— Вовсе нет. Если не делать глупостей, оно не опаснее мухи. Я живу здесь уже прилично.
— Я не говорить "опасное", я говорить "страшное", — Котенок досадливо дернул бровью, — Неприятное. Большое.
— Слишком большое?
— Да. Слишком.
— Не все большое обязательно страшное. Мне так всегда казалось. Вот слоны, например... Огромные животные, но добрейшей души, если не провоцировать их. Или парящие жуки с Ганнимеда, — я говорил еще что-то и чувствовал, как удаляюсь от цели с каждым словом. Я говорил не так, я перепутал направления и путеводная паутинка в моих руках стала ледяной. Надо было вернуться к чему-то, что ему близко, — Настоящий воин не боится ничего.
Я положил на хлеб мясо, откусил кусок, запил из кружки. Котенок примостился подальше от меня, положив тарелку на колени и сев, как обычно, по-турецки. Есть он не стал, вяло ковырял ногтем суб-продукты.
— Я не воин, — сказал он как-то очень-очень тихо, — Я могу бояться.
Я даже перестал жевать.
— Ко... Кхм... Ты о чем, малыш?
Он посмотрел на меня — в который раз за прошедшее время? — и я почувствовал прорастающий внутри шипастый клубок — глаза у него блестели. Так, как не могут блестеть глаза Котенка. Влагой.
— Я не воин, — повторил он, звонче, голос зазвенел, как струна, которая вот-вот оборвется, — Не смотри на меня так.
— Прости, — я отложил враз ставшей непослушной рукой хлеб, — Я взял тебя в плен как воина, ты честно пытался прикончить меня и, надо сказать, едва не достиг успеха. В том, что ты оказался пленником, нет никакого позора, я старше и опытнее тебя на много, очень много лет. Ты дрался как храбрый воин, Котенок, и мне приятно было встретить достойного противника тут.
Он усмехнулся — криво, печально. В его глазах был туман.
— Я хочу туда. К морю.
— На карниз? — опешил я.
— Да.
— Слушай... Уже без глупостей, правда? Без трюков?
И тогда случилось что-то совсем невероятное, такое, что мир перед моими глазами едва не сделал кувырок.
Котенок подошел ко мне, положил на плечо невесомую руку и сказал тем же звенящим голосом:
— Без глупостей, Линус. Даю слово.
Я промычал что-то неразборчивое и полез за ключами. Котенок ждал, отвернувшись и наблюдая за волнами, которые с нечеловеческим упорством пытались подломить нашу с ним тюрьму. Едва я открыл дверь, внутрь влетел порыв ледяного ветра, затанцевал вдоль стен, поднял с пола мелкие обрывки бумаги. Котенок улыбнулся, беспомощно и тонко. И шагнул на карниз.
Я готов был прыгнуть следом, сграбастать за шиворот — как в прошлый раз. Если успею. Если в этот раз он станет колебаться. Но он не стал ничего такого делать. Просто сел на карниз, там, где обычно сидел я, свесил ноги вниз и стал медленно ими болтать в воздухе. Ветер рвал его рубашку, зеленая ткань выглядела как огромный мотылек, бьющийся снаружи о стекло.
— Холодно, — сказал Котенок.
— Конечно холодно, пустая твоя голова! — рассердился я, — Пневмонию решил получить? Воспаление легких? На, одень.
Я дал ему свою куртку, он безропотно накинул ее на плечи. Я присел неподалеку, но ног спускать не стал, вытащил сигарету, с трудом подкурил.
— Я не воин. И никогда им уже не буду, — сказал Котенок, ветер попытался вырвать эти слова из его губ и растащить их, разметать в воздухе, но я все услышал, — Ты можешь не обращаться со мной как с пленным воином, герханец.
Я мог спросить "Почему" или еще что-нибудь столь же глупое, но не стал.
— Я был единственным из экипажа, кто ни разу не был в бою. Мы лететь в бой. В первый бой для меня. А потом ты.
Мерцание экранов, переплетение дрожащих кривых, ровно бегущие столбцы цифр... Я только нажал на кнопку. Я просто сделал свою работу — быстро, четко и правильно.
— Я хотел остаться. Умереть с кораблем. Мне не разрешили.
— Не разрешили умереть?
— Да. Капитан кинул меня в капсулу. Я просил его... сильно просил, — Котенок сжал кулаки, — Он говорить, что я недостоин. Я не воин. Они погибли все — там. Я тут. Я пытался остаться. Он ударить меня, потом кинул... Я не воин.
— Воин — тот, кто имеет смелость жить, а не тот, кто торопится отдать жизнь по любому поводу. Ты грустишь только из-за того, что тебе не дали умереть?
— Я никогда не стану воином, — он не слышал меня, — Уже никогда. Я умру с длинными волосами.
— Причем тут волосы?
— Мы получаем право брить волосы только тогда, когда убиваем первого врага. До того... — он со злостью дернул себя за локон. Слезы в его глазах высохли, но изумруды все еще влажно мерцали, — Умереть с длинными волосами — позор для мужчины.
— Перестань, — я осторожно взял его за руку, впившуюся в волосы, разнял крепко стиснутые пальцы. Он даже не обратил на меня внимания, я разжимал сделанный из мертвой стали капкан, — Умереть с чистыми руками — это не позор. Кроме того, это явно смягчающее обстоятельство, я почти уверен, что тебя не продержат в исправительном комплексе и месяца. Ты не дрался с имперскими войсками, фактически ты невиновен по всем статьям. Ты сможешь получить свободу, работу... Твои длинные волосы могут спасти твою короткую шею, Котенок.
— Я уже говорить тебе. Я не полечу отсюда.
— Полетишь! — я тряхнул его за плечо, — Если понадобится, я лично погружу тебя в трюм, спеленутого как следует. Ты что себе думаешь, пустоголовый мальчишка? Геройства тебе захотелось? Смерти? Романтика в заднице заиграла? Смерти ему не дали, ч-черт... Не валяй дурака! Жить надо, понимаешь ты это — жить! Вот она, жизнь! — я махнул в воздухе рукой, собирая в ладонь холодные брызги, легко шлепнул его по щеке, на бледной коже заалел неровный отпечаток. Котенок даже не пошевелился, — Мученик на мою голову... Ты еще не знаешь, что такое жизнь, а все туда же... Подвиги, слава, традиции... Ты человек! Живи! Дыши! Чувствуй, черт тебя подери! А вместо этого... Как робот... Отвратительно.
— Так говорят все герханцы?
— Я не герханец больше! — соль горела на моих щеках. В жилах тек огонь, — Я бежал оттуда! Отец отказался от меня. Мой титул — лишь несколько бесполезных букв, приставка к имени. Я опозорил свой род — так, как еще никто не мог. К черту все это! Славные смерти, фамильные традиции, военная слава... Неужели ты думаешь, что если б я
ценил все это, я сейчас сидел бы здесь? — я ударил ладонью по парапету, — Я ушел от этого. Плюнул и ушел. Чтобы найти себя, отделить все, что налипло ко мне за столько лет, выскрести суть... Ты не поймешь, черт. Ты всего лишь глупый варвар, голова которого набита всякой чушью, как и полагается варвару в таком возрасте. Ты ничего не знаешь о жизни и, думаю, уже и не узнаешь.
— Ты предал род, — утвердительно произнес Котенок.
— Да. Закон чести требовал чтобы я сам снес себе голову или позволил сделать это другим. А я бежал — сюда.
— Ты боялся смерти?
— Я боялся умереть не собой.
— Как это?
— Ты не поймешь.
— Я не пойму, — согласился он, — Честь для меня — это больше всего...
— Превыше.
— Да, превыше. Превыше всего. Мне проще умереть, чем пойти против нее.
— Честь! — я неприятно хохотнул, — Это не честь, Котенок, это программа, которую записали в твою пустую голову задолго до того, как ты очутился здесь. Ты тоже не нашел себя. Не смог отскрести приставший мусор. Предпочел тонуть вместе с ним... Не позволяй решать за себе, пусть даже это будет и честь!
— Это не мусор. Честь — часть меня. Я, — он положил руку на грудь, — это много всего.
— Личность.
— Да. Личность. Честь — она внутри меня.
— Ерунда. Неужели ты с рождения стремился убить как можно больше врагов чтобы остричь наконец волосы? Это — честь?
— Убить врага — честь.
— Тогда убей меня, — сказал я голосом холодным, как металл парапета, — Я — твой враг. Других врагов здесь нет. У тебя будет повод остричь волосы. Давай, бей. Я не буду защищаться, слово бывшего графа ван-Ворт. Если это — честь, я не буду становиться у нее на пути.
Он сидел совсем рядом со мной, промокший, лицо мокрое, забытая куртка свисает с плечей.
— Я не могу этого сделать, — прошептал он, его губы двигались так, словно каждое слово могло обжечь, — Я не могу убить тебя.
— Что? Что ты сказал?
— Не могу... — глаза опустились, — Я пытался. Тогда... Когда ты дать ружье. Мы стреляли друг в друга. Последний патрон был сухой, я знать, что он выстрелит. Я перевернул другим стволом. Не знаю, почему, но я не могу прервать твою жизнь. Ты заколдованный, Линус. Я чувствую, что... Я не понимаю этого. Ты враг и я ненавижу тебя, но убить тебя
я не могу.
И он заплакал. Не трагично, не навзрыд. Просто опустил вихрастую голову и задрожал. Под нами грохотали волны, они были похожи на вытесанные из камня лики свирепых викингов с огромными седыми бородами, из черного и тяжелого камня. А рядом со мной сидел, свесив ноги, Котенок, укрытый моей курткой и всхлипывал. Он уже не притворялся, соль разъела его маску, оставив обнаженными лицо и глаза.
