— Что это? — я собирался задать вопрос беззаботным тоном, но различил в своем голосе истерическую нотку и поморщился.
Первая мысль была — радиоприемник. Большой, красивый, в черном эбонитовом корпусе — но для чего нужен темно-серый экран на передней панели? Можно было допустить, что это окошко настройки, но где тогда шкала?..
Вторая мысль наступила на хвост первой: никакое это не радио. Не бывает таких приемников.
Зиманский поднялся на ноги, медленно сложил нож и отряхнул ладони:
— Ну как? Тебя потрясло?
— А что это? — я рассматривал прибор, почему-то все больше раздражаясь из-за того, что не мог разгадать его назначения. — Это ведь не приемник, верно?
Он рассмеялся очень довольным смехом, словно я сказал ему хороший комплимент:
— Вообще-то приемник. То есть, я хочу сказать, это устройство, которое принимает. Но не только звук, вот что я хочу сказать!..
Я посмотрел на пустой экран, оглянулся на Хилю. Непохоже было, что эти двое решили меня разыграть, уж больно серьезной выглядела моя жена. С другой стороны — слишком она волновалась, чтобы совсем ничего об этом не знать.
— Ладно, Зиманский, — я вдруг почувствовал усталость. — Все это хорошо. Но все-таки, что делает эта штука?
— Принимает, — повторил Зиманский. — Звук и изображение.
— И я должен в это поверить?
— Эрик, а что я сказал такого необычного?
— Ну, во-первых, это технически невозможно. Изображение создается лучами света, а их, как ты знаешь, по радио передать нельзя.
— А во-вторых? — он с любопытством склонил набок голову.
— Достаточно "во-первых", — я хотел встать с кровати, но не смог.
— Лежи, лежи! — он сделал в мою сторону испуганное движение. — Никто же не заставляет тебя верить мне на слово. Сейчас ты сам все увидишь, — руки его запорхали над разорванной коробкой, подняли какой-то прозрачный сверток, торопливо извлекли из него небольшую белую тарелку с подсоединенным к ней проводом. — Жаль, инструкции нет. Забыл. Но мы разберемся. Хиля, где розетка?
Моя жена засуетилась. Вдвоем они водрузили прибор на крышку комода, размотали провода, и Зиманский споро воткнул штекер "тарелки" в маленькое гнездо на черном корпусе. Я следил за их движениями, все больше напрягаясь, потому что работали они слишком уверенно, словно з н а л и, что странный ящик сейчас действительно что-то п о к а ж е т. Особенно меня поразила Хиля: лицо ее горело возбуждением, когда она, зажав в руке конец провода с вилкой, поползла под стол к электрической розетке.
— Сколько напряжение? — невнятно буркнул Зиманский, влезая на подоконник и крепя "тарелку" к форточке.
— Сто двадцать семь, — отозвалась из-под стола Хиля. — А сколько надо?
— Сто двадцать семь? Ну, потянет, наверно...
— Слушайте, ребята, я все оценил. Хватит, пожалуй... — я погладил взобравшуюся ко мне Ласку. — Вам не кажется, что шутка уже затянулась?
Они не обратили на меня внимания. Закончив с "тарелкой", Зиманский слез, поправил свои ужасные учительские очки и помог Хиле подняться на ноги. За окном раздались веселые вопли ребятишек, и я вспомнил о затмении и запоздало подумал, что надо было найти темное стекло, иначе толку никакого не будет.
— Ну, вот и все. Можно включать, — Зиманский улыбнулся и надавил маленькую квадратную кнопку на черном корпусе. — Пульта, к сожалению, тоже нет.
— Пульта? — тут настал черед удивиться Хиле.
— Ну да, пульта. От этой штуки. Кстати, Эрик, она называется "телевизор".
В ответ на нажатие произошли две вещи: загорелась крохотная красная лампочка и ожил, засветившись приятным синим цветом, экран. Я подождал немного, но больше ничего не случилось.
— Это и есть изображение? — я посмотрел на Хилю, надеясь, что она не выдержит и объяснит, в чем суть розыгрыша. — Ну, красиво. Ничего не скажешь. А звук будет?
Хиля не ответила. Зиманский почесал голову:
— Звук?.. Будет. Только это еще не изображение, это так... — он подошел к ящику, открыл на корпусе какую-то дверцу, обнажив панель с кнопками, и принялся щелкать. В правом нижнем углу экрана возникли быстро сменяющиеся цифры.
— Ну? — я ждал момента, чтобы засмеяться.
— Погоди... А, вот настройка каналов. Хиля, посмотри, у тебя глаза получше: что тут написано?
Хиля наклонилась, всматриваясь:
— Тут непонятно... Плюс и минус. Вот здесь.
— Это не то, это громкость.
— А это... я не понимаю, это другой язык! — в голосе моей жены вдруг мелькнуло испуганное отчаяние.
— Латиница, — непонятно ответил Зиманский. — Дай, я сам, — он завозился, нажимая кнопки, и экран вдруг сделался серым. Громко зашуршало, потом раздался треск.
— Ты звук настраиваешь? — спросил я. — Неудобная какая-то настройка. Колесика я не вижу, а кнопки эти что-то очень уж маленькие...
— Эрик, звук тут не главное, — не отрываясь от своего занятия, буркнул Зиманский. — Странно... Я же проверял — он работает. В чем дело?..
Я решил терпеливо ждать финала. Так или иначе, но любая шутка когда-нибудь кончается.
— Хиля, пошевели-ка антенну, — Зиманский вытер о пиджак вспотевшие ладони. — Только аккуратно, чуть-чуть.
Моя жена послушно влезла на подоконник, устроилась на нем на коленях, держась одной рукой за ручку рамы, и немного повернула "тарелку". Я обратил внимание, как вдруг потемнело небо — словно сумерки опустились на город.
— Затмение начинается, — задумчиво сказала Хиля, глядя сквозь стекло на улицу. — Народу там!.. Все смотрят. Может, прервемся пока?
— Хорошо, — Зиманский оставил "телевизор" в покое и повернулся ко мне. — Такое пропускать нельзя, верно? Давай-ка, попробуй встать, я тебе помогу.
Меня заботливо подняли на ноги, закутали в теплый халат и повели к окну, поддерживая с обеих сторон, как тогда, в поселке Ваксино. Я мгновенно озяб, задрожали ноги, но хрупкие руки Хили казались слишком ненадежной подпоркой для моего тела, поэтому я беззастенчиво повис на Зиманском. Он напрягся, но мужественно дотащил меня до подоконника, не пикнув.
Внизу, во дворе и на автомобильной стоянке, уже собралась огромная гудящая толпа. В каждом окне дома напротив тоже торчали людские головы, задранные к небу, где, то ныряя в облака, то снова показываясь, пылало съедаемое луной солнце. Темный кружок успел наползти уже на треть его диска и двигался дальше, но я почти ослеп от одного взгляда и зажмурился. К счастью, тонкий слой облаков служил подобием фильтра, и моментами можно было различить сквозь него, как круглое солнце превращается в серп. Все это сопровождалось гулом и воплями толпы, и я поразился, до чего много людей не заняты никакой работой в дневное, самое горячее время.
— Всеобщий перерыв на час, — ответил на мои мысли Зиманский. — Такое затмение бывает раз в шестьдесят пять лет, сам понимаешь... Эх, стекло бы сейчас! Хиля! Неужели нет?
— Да нет! — с досадой отозвалась моя жена. — Не до стекла мне было, извиняюсь!
Я с теплым чувством посмотрел на нее. Ясно же: в газетах и по радио о затмении сообщили, наверно, за неделю, но она не нашла времени на поиски стекла, потому что лечила меня. Не нашла даже пяти минут, чтобы закоптить стеклышко над керосинкой!
И вдруг...
Сейчас-то мне легко это описывать — сколько лет прошло. Но в тот момент я чуть не закричал от испуга и неожиданности, потому что забытый черный ящик на комоде заговорил с полуслова у нас за спиной, и, повернув голову, я у в и д е л...
Вы не поверите — именно увидел. "Телевизор" стоял к нам вполоборота, и поначалу я не мог понять, какая именно картинка замелькала на экране — просто там вдруг что-то задвигалось, пошло цветными пятнами. Это было жутковатое ощущение — словно посторонний появился в комнате.
Хиля завопила и отпустила мой локоть. Машинально я схватился за подвернувшуюся спинку стула и сделал полшага к "телевизору" — этого хватило, чтобы разглядеть изображение. Зиманский подхватил меня, не дав упасть, и усадил на этот стул прямо перед экраном.
Я помню: за окном стремительно темнело. Больше ничего от того момента в памяти не осталось, потому что весь я очутился там — внутри цветной картинки.
Понимаете, там действительно было изображение, очень яркое и просто пугающе реальное: шумный проспект с высокими, под самое небо, домами, каких не бывает на самом деле. Картинка двигалась: по проспекту мчались машины, но не такие, как в жизни, а странные, разноцветные, причудливой формы, и лишь некоторые из них выглядели знакомыми. Проехал трамвай, бело-голубой, просторный, быстрый. Из-за поворота вывернул совсем уж нереальный автобус с черной "гармошкой" посередине, причем на повороте он согнулся в этой "гармошке" почти под прямым углом, распрямился, выезжая на проспект, и поехал дальше, как ни в чем не бывало.
Увидел я и людей, мужчину и женщину, которые шли по тротуару и разговаривали. На фоне пестрой, какой-то маскарадной толпы, видимой словно сквозь мутное стекло, эти двое выглядели наиболее четко, можно было разглядеть даже выражение лиц. Меня потрясла их одежда: на мужчине были синие, заметно потрепанные штаны вроде шоферских брюк, только более узкие, и ярко-желтая нательная фуфайка с очень похожим изображением лошади на груди — можно было подумать даже, что это не рисунок, а фотография. Никогда прежде я не думал, что человек может разгуливать по людной улице в таком странном виде. При взгляде же на женщину мое изумление достигло пика: она была в ночной рубашке! Подобную вещь я видел как-то у мамы: нечто коротенькое, сшитое из черного шелка и украшенное кружевами. В спальне — очень уместно, я даже Хиле собирался такую купить. Но на улице?..
Она говорили друг с другом, и — странно! — их голоса заглушали шум транспорта, а ведь так быть не может!
— ...спрашивал меня о тебе, — буднично рассказывала женщина, помахивая на ходу крохотной сумочкой. — Я сказала, что ты больше не приедешь: незачем его травмировать.
— А если я хочу его видеть? — напористо и даже агрессивно ответил мужчина. — Почему ты все решаешь за меня? Почему ты всегда решаешь за меня?!
Я не успел понять, о чем они говорят: картинка вдруг, без всякого перехода, сменилась, и на экране возникла веселая толпа молодых людей, резвящаяся на освещенной солнцем зимней поляне. Почти все были в шубах, красиво развевающихся на ветру, девушки не надели шапок, и распущенные их волосы казались продолжением одежды — такие они были длинные и пушистые. Молодежь хохотала и водила хороводы. "Ди Саронно Амаретто, — произнес мужской голос за кадром, и на фоне радостных танцующих людей появилась пузатая бутылка, наполненная жидкостью янтарного цвета. — Душа вашей компании!".
Я хотел повернуться к Зиманскому и спросить, что это значит, но на экране разворачивалось уже другое действо, целиком меня захватившее: пожилой человек поднимается, чуть прихрамывая, по широким ступеням и оказывается в просторном, ярко освещенном зале. Навстречу ему выходит мужчина с внешностью отставного военного (загорелое обветренное лицо, суровые брови, широкие плечи, шрам на щеке) и сердечно протягивает руку. Улыбки. Потом пожилой вынимает из кармана тоненькую пачку денег и отдает ее военному. Строгий, но заботливый голос за кадром: "Банк ветеранов Афганистана. Мы сохраним и приумножим ваши капиталы!".
"Ветеранов — чего?" — успел подумать я, но не спросил, чувствуя, что сейчас все опять исчезнет. Так и случилось.
Теперь на экране красиво горела витая золотистая свеча, и в ее неверном колеблющемся свете женщина, чем-то похожая на Розу, семейного инспектора, водила напряженными руками над стеклянным шаром. На секунду она подняла глаза и встретилась со мной взглядом. "Сестра Ольга, — произнес мелодичный женский голос, и заиграла музыка. — Предсказание судьбы, определение и снятие сглаза и порчи, восстановление семей, помощь в бизнесе, лечение алкоголизма, в том числе по фотографии. Потомственная гадалка, кавалер Ордена Белой магии, приглашает Вас посетить свой салон по адресу...".
Я, наконец, оторвался от изображения и обернулся. Хиля глядела на экран с изумленно-дурашливым выражением на лице, Зиманский же был очень серьезен, почти трагичен, и выглядел от того смешно.
— Как ты это сделал? — поинтересовался я. — Маленький кинопроектор?
— Ты что! — Зиманский засмеялся. — Это... не внутри ящика. Мы смотрим передачу из другого места.
"Телевизор" затрещал, картинка ненадолго пропала, потом вернулась в черно-белом цвете и без звука. Я снова увидел мужчину в рабочих штанах и женщину в ночной рубашке, они сидели за столиком кафе и о чем-то разговаривали, причем мужчина явно нервничал и курил резкими короткими затяжками.
Небо за окном начало светлеть, а яркий серп солнца оказался теперь направлен рожками в другую сторону.
— Кончается, — с легкой настороженной грустью сказала Хиля.
Изображение на экране задрожало, пошло полосами. На секунду появился звук, и я успел расслышать слово "суббота". Потом все исчезло.
Зиманский подошел к "телевизору", слегка постучал по черному корпусу, пощелкал кнопками. Влез на подоконник и без особой надежды подвигал "тарелку". Картинка больше не появлялась.
Я сидел, здорово озадаченный. Вообще-то это было похоже на обычное кино, и у меня возникло слабое подозрение, что где-то в комнате все-таки спрятан проектор, но такое было вряд ли возможно. Зиманский выглядел расстроенным, и все его жалкие попытки вернуть кино на экран только подтверждали это.
— Все, — сказал он, повернувшись к нам и разведя руками. — Больше, кажется, ничего не будет...
Затмение кончилось. За окном сиял белый день, гомон стихал, толпа, видимо, расходилась по своим делам. Хиля бесцельно прошлась по комнате, улыбнулась:
— Ну, все так все. Ничего страшного, правда? — в ее улыбке сквозило легкое разочарование, которое она пыталась скрыть.
— Да, ничего... — пробормотал Зиманский и вдруг посмотрел на меня почти умоляюще: — Но ведь ты все видел, Эрик? Ты понимаешь, ч т о ты сейчас видел?
Мне захотелось его успокоить, и я сказал:
— Понимаю. Художественный фильм. Только не совсем понятно, что это была за бутылка, и при чем тут женщина с шаром...
— А, это реклама, — Зиманский махнул рукой и выключил "телевизор". — Я вообще-то надеялся... но, видно, на таком расстоянии... Кстати, у меня даже версия есть: то, что мы успели увидеть, связано с затмением. Может, радиоволны отразились от луны? Хотя — я в этом ни черта не смыслю.
В прихожей зашевелился ключ в замке, и мы с Хилей одновременно вздрогнули, сразу вспомнив свои страхи.
— Егор! — моя жена впервые назвала при мне Зиманского по имени. — Прошу тебя, погляди — кто там?..
Тот послушно выглянул в коридор, сказал кому-то "добрый день" и вернулся:
— Мама Эрика.
— Одна?.. — я почувствовал прилив холодного игольчатого страха.
— Вроде бы одна.
Мама процокала каблучками в сторону кухни, и я дернулся, чтобы пойти за ней, но не смог подняться со стула. Хиля послушно подхватила меня под руку:
— Ты уверен? Может, я схожу?
— Не надо, — я прислушался к шагам и понял, что мама сейчас придет сама.
