Таня сидела на колючей подстриженной травке, с наслаждением затягивалась сигаретой, и смотрела с надеждой на крохотное облачко, показавшееся из-за деревьев.

— Ничего, дедуля. Как думаешь, дождь будет?.. Мы все это переживем, если будет дождь. Как негры на плантации сахарного тростника.

— Может, и будет, — Алексей повалился рядом с ней, лег на спину и закрыл глаза. — Ух, толстый я. Тяжело. Коленки дрожат, завтра все заболит. Я же не спортсмен, ты не смотри, что я с обрыва хорошо прыгаю...

— Ты не толстый, — Таня похлопала его по животу. — Ты просто крупный. Как медведь среди собачек. Знаешь, говорят, крупным всегда тяжелее. Что-то Альки долго нет. Куда их черт понес?..

— Не знаю, — со стоном отозвался Леша. — Не думаю, что далеко. Юрка же не дурак, понимает, что нельзя сейчас обострять отношения. До двадцать восьмого все личное надо выбросить из головы и заниматься выживанием. Ох, только бы нас на самом деле в Балакино не отправили, Тань! Там такая дыра, что хоть святых выноси! Представляю, какая осенью грязь...

Таня тоже легла и стала смотреть в безмятежное синее небо:

— А я, наверное, уволюсь, если так будет. Попробую в Бурденко толкнуться, может, там медсестры нужны.

— Трудностей боишься? — засмеялся Алексей. — Это правильно. Трудности не для тебя, несмотря на твой нордический характер. Сашка бы сейчас ревела от усталости, но вот она Балакинский полигон выдержит, а ты — нет, хоть и делаешь вид, что у тебя мотор внутри. Ты не очень сильная девчонка...

— Это комплимент или повод для драки? — поинтересовалась Таня.

— Это констатация факта, — Леша принялся жевать травинку. — Я иногда чувствую, кто на что способен. Знаешь, это как книгу читать. Смотрю на человека и понимаю: вот этот горы свернет, а этого соплей перешибить можно... Староста, к примеру, раньше сильным был, настоящим зубром, а теперь ему просто ни черта не надо, тянет лямку по привычке. Командиру тоже ничего не надо, да и не сильный он. А видишь, вон там маленький такой прапорщик сидит? Это Дима Нефедов с ЗАС-телеграфа. Он один может полком командовать, и полк его послушается, я-то знаю.

— А Голубь твой любимый? Он какой?

— Юрка-то? — Алексей задумался. — Он хороший. Честный. Но его можно передавить, если поставить себе такую задачу. Он может на все махнуть рукой и сказать: да идите вы куда подальше, мне мое здоровье дороже.... Понимаешь, ему нужна цель. Если цели нет, он сдается.

— Тебе на психолога учиться надо, — девушка одобрительно хмыкнула. — А то такой талант пропадает. А что? Будешь сидеть в чистеньком кабинетике, драть втридорога за консультации и ездить на работу на "БМВ". Солидным станешь, упитанным, больных быстро прекратишь жалеть, они для тебя в обычные долларовые бумажки превратятся... Ладно, шучу. Не все психологи такие. Ты будешь особенным.

— Не хочу, — беспечно сказал Алексей. — Зачем? Здесь я на своем месте, мне столько лет армия снилась.... Не смейся. Есть такое слово — призвание. Мы когда в Балакинском лесу аппаратную искали, я, знаешь, задумался: а мог бы я взять да и смыться спокойно в часть? Юрка бы меня отпустил, он вообще удивился, что я приехал...

Чья-то тень заслонила от них солнце, и знакомый насмешливый голос произнес с высоты:

— Я сколько раз тебя просил, Леша, чтобы на службе ты называл меня "товарищ майор" или, в крайнем случае, по имени-отчеству?..

— Ой! — Алексей широко заулыбался и вскочил, отряхиваясь. — Здравия желаю, товарищ майор!

Голубкин, свежий, бодрый, в камуфляже с закатанными по локоть рукавами, выглядел рядом с ним мальчишкой-подростком, но здоровенный Леша все равно как-то умудрялся смотреть на него снизу вверх, словно на сияющее божество.

Таня села, закрываясь ладонью от солнца и с интересом наблюдая за ними.

— Как-то у нас тут все на дурдом похоже, — заметил майор, озираясь. — Мне Староста сказал, что до двадцать восьмого нас всех заставят умереть медленной мучительной смертью. А вы, ребята, тут разлеглись, как у себя дома, и балдеете. Это не есть хорошо.

Леша все радовался:

— Хорошо, что вы приехали. Про технику-то уже слышали? Как выкручиваться будем?..

Голубкин снял кепку и пригладил волосы, оставаясь совершенно спокойным, словно вокруг него не творился вселенский кошмар:

— Выкрутимся, не боись. Что ты дергаешься? Видишь, я же не дергаюсь. А ведь мне, если что, больнее будет, легким испугом не отделаюсь. Как сказала бы наша уважаемая Татьяна Николаевна: дышите глубже, вы взволнованы.

— С Сашкой-то все в порядке? — Алексей огляделся. — Она придет?

— Сегодня — нет. Я ее в клуб отправил перила красить, пусть человек отдохнет, это работа несложная. Успеет еще порезвиться в нашем зоопарке, все у нее впереди.

— Как она себя чувствует? — спросила Таня, поднимаясь. — Лучше?

Майор неожиданно улыбнулся, шевельнув бровями, словно хотел спросить: "А как ты думаешь?", но вместо этого просто кивнул:

— Нормально чувствует. Медицинская помощь, я думаю, не требуется. Разве что валерьянка, если Крюгер ее все-таки на плац выдернет.

Объявили построение.

— Люблю строем ходить, — заметил Голубкин, привычным движением надевая кепку и выравнивая по центру козырек. — Чувствуешь себя частью неутомимого военного организма. Вот только не знаю, какой именно частью...

— Вы — сердцем, — очень серьезно ответил ему Леша.

— Ну, брат, спасибо. А вон тот милый юноша на трибуне — он кто? Аппендикс? Вряд ли. Может, прямая кишка? Тань, что там еще должно быть у человека?..

— Совесть, — буркнула девушка, поправила ремень и застучала каблучками к своему подразделению.

— Не обращайте внимания, — поспешно сказал Леша. — У нее сегодня с настроением что-то, мать домогается, да и вообще...

— Совесть у меня есть, — майор тряхнул головой, словно в ухо ему попала вода. — Тоже мне, замполит малолетний... Тебе не тяжело с ней, Леш?

Парень весело развел руками:

— Так ведь — люблю ее, дуру!

Они встали в первую шеренгу, рядом, потому что были самыми высокими в подразделении, и Леша добавил:

— И потом, каждому свое, товарищ майор...

* * *

Из медицинской карты Плетневой Татьяны Николаевны, 1971 года рождения, запись от 30 апреля 1996 года:

"Больная 25 лет, замужем, без детей, работает начальником отдела маркетинга совместной российско-немецкой торговой фирмы. К психоневрологу обратилась впервые. Жалобы на угнетающие мысли депрессивного характера, нарушения сна, беспокойство. Больной себя ощущает примерно с начала 1993 года, ранее к врачу не обращалась, поскольку была уверена, что у нее "все пройдет само". В последние полтора-два месяца состояние ухудшилось, стало невыносимым, появились приступы отчаяния, мысли о самоубийстве. Субъективно: настроение постоянно снижено, больная жалуется на сонливость, головные боли (в правой височной области), усиление аппетита, отсутствие полового влечения, сердцебиение, озноб, раздражение кожи по типу крапивницы, резкий упадок сил, эмоциональную тупость (не может заплакать, стала равнодушна к близким людям), ощущение собственной неполноценности. С мая 1993 года бесконтрольно принимает антидепрессанты (Амитриптилин, Людиомил, Мелипрамин), пользуясь поддельными рецептурными бланками. Утверждает, что препараты не дают ощутимого эффекта, вызывают только сонливость. С середины 1995 года в качестве лечебного средства использует "экстази" и другие стимуляторы аналогичного типа в стабильных дозах по 30 мг на прием, только при усилении депрессии. Утверждает, что наркотической зависимости у нее нет.

Объективно: больная находится в сильном возбуждении, однако применение стимуляторов на данный момент отрицает. Зрачки расширены, пульс 150 уд/мин. Артериальное давление 100/60. Кожные покровы бледные, с расчесами, отмечается сухость кожи, ломкость волос, ногтей. Мышечный тонус повышен. Выглядит старше своих лет. Голос глухой, интонационно не окрашенный. Говорит быстро, не задумываясь, плохо фиксирует взгляд, не смотрит в глаза врачу. На вопросы о семье, родителях отвечать отказалась. О перенесенных ранее заболеваниях в медицинской карте данных нет.

Диагноз: эндогенная депрессия (?), медикаментозная наркомания.

Направлена для консультации и возможной госпитализации в психиатрическую больницу Љ 4 им. П.Б.Ганнушкина.

Врач: Климова С.В.

30.04.96 г.".

* * *

У майора Куклина сел голос. Он долго прокашливался в кулак, отвернувшись от измученной толпы женщин, потом махнул рукой:

— На перерыв — разойдись!..

Таня добрела до привычного места на газоне и рухнула, как подкошенная. Плац давно опустел, лишь их подразделение все топало под ярким солнцем, нарезая по асфальту бесконечные круги. Иногда из-за угла общежития выглядывали головы сочувствующих, среди них был и Леша, а вот Алька так и не показалась ни разу, словно напрочь забыла о подруге.

Куклин, который все это время добросовестно маршировал и пел "Катюшу" вместе с подчиненными, остановился у кромки травы, рассматривая лежащие перед ним неживые тела, размял сигарету, вздохнул:

— Девочки, милые, давайте все-таки мобилизуемся. Думаете, мне нравится над вами издеваться?.. Да я бы с радостью вас отпустил, но вы же, извините, ходите, как на бульваре... Я понимаю: все устали, жарко, пить хочется. Домой хочется, к мужьям и детям, надоело все. Но — надо! Я не могу сейчас пойти к начальнику штаба и доложить, что мы готовы, потому что мы не готовы.

— Надо было нас раньше учить! — сердито крикнул кто-то. — Мы понимаем, что вы не виноваты, товарищ майор, но вы тоже нас поймите, нельзя за один день начать ходить строем, как солдаты президентского полка! Если мы не можем — значит, не можем!..

— Девчонки! — другой голос, усталый и злой, долетел со скамейки. — Хватит митинговать, сами сначала на развод не ходите, а теперь ноете, что вас не учили! Будем шагать, пока не сдохнем.

— Вот ты и шагай! — на нее немедленно окрысились. — Деловая какая!

Таня глянула: это была белобрысая Катя Приходько, запевала, умеющая брать такие октавы, от которых у всех закладывало уши. Сложную для исполнения "Россию" она петь отказалась, и добрый Староста в качестве подарка предложил "Катюшу", что ей, конечно же, польстило. Сейчас девушка сидела, мокрая, как мышь, с грязными потеками на висках, и бешено щурилась на теток. Ее мужа, старшего лейтенанта Приходько, Таня тоже знала — он обретался где-то в автослужбе.

— Да, деловая! — Катя сверкнула глазами. — Вы бы лучше так пели, как орете, а то я одна надрываюсь, пока вы там просто рты открываете! Думаете, я не слышу, что поют от силы человек двадцать?..

— Все, все! — Куклин замахал руками. — Брейк! Мне только драки сейчас не хватало. Давайте, милые, еще разок поднатужимся, пройдем как следует, песенку споем, и все, я иду к Крюгеру сдаваться. Хорошо? Ну, полежите еще пять минут, отдышитесь, это же в ваших интересах...

Перепалка утихла, ни у кого не было сил, все валялись, как тюлени, на траве и тяжело, со всхлипами дышали. Строевая подготовка явно затянулась: с того момента, как Крюгер в первый раз крикнул: "Шагом марш!", прошло в общей сложности более трех часов. На изматывающей жаре, да еще с непривычки, это очень много.

"Ну, Алька... — подумала Таня. — Не ожидала я от тебя. Даже просто из чувства солидарности могла бы прийти, помучиться со всеми хоть часок. Ты ведь тоже женщина. Неужели тебе до такой степени на нас, на меня наплевать?.. Я-то пришла. Даже Голубь твой был, и шагал, и песню орал, как все. Не понимаю...".

— Встали! — скомандовал Куклин, грязным платком в сотый раз вытирая потное запыленное лицо. — Ну, давайте — последний рывок!

Женщины построились, пошли, ожесточенно размахивая руками и изо всех сил печатая шаг.

— Хорошо! Раз, два, три... — Куклин внимательно следил, все ли идут в ногу. — Левой, левой! Молодцы, девочки, уже намного лучше! Раз, два, три...

Таня видела, что на самом деле почти никакого улучшения нет, и жалостливый майор просто хочет подбодрить усталую толпу, но женщины почему-то повеселели и действительно зашагали лучше — вот она, волшебная сила слова!

— Молодцы! — приговаривал Куклин. — Хорошо идете, бодро! Можно сдаваться! Одно замечание: когда мимо трибуны проходите и слышите команду "И — раз!", головы поворачивают все, вперед смотреть не надо. И руки — по швам, не размахивать. Если вам так проще, можете потихоньку в шеренгах пальчиками сцепиться, только чтобы незаметно было. А так все нормально. Сейчас с песней пройдем, и конец.

Снова подравнялись, тронулись, заметно довольные.

— На счет "три" песню запе-вай! — скомандовал Куклин, шагая чуть впереди "коробки". — Раз, два... три!

Вот тут и случилось непредвиденное. Вместо привычного "Расцветали яблони и груши..." над толпой пронесся сдавленный вскрик, и юная блондинка-запевала, испуганно взмахнув руками в воздухе, начала заваливаться куда-то назад и вбок. Таня успела разглядеть ее белое, без кровинки, лицо, мутные глаза и жалобно приоткрытый рот, а потом падающее тело подхватили, не давая удариться головой об асфальт, положили прямо на плац, и тонкий голос в ужасе закричал: "Медики! Кто-нибудь!..".

Строй распался. Майор Куклин подбежал, потормошил лежащую без движения Катю Приходько, ударил ее по щеке, пальцем оттянул вниз веко, крикнул остальным:

— Что вы стоите! Носилки тащите сюда! Я и без вас знаю, что это тепловой удар... тоже мне, медицина!..

Две медсестры, сразу забыв об усталости, пулей унеслись в санчасть, только подошвы замелькали на бегу. Таня осталась. Сидя на корточках возле девушки, которая никак не приходила в сознание, она нашла у нее шее пульс, сосчитала, глядя на часы, подняла глаза на майора:

— В норме. Сейчас очухается.

Кто-то тихо бормотал, закрыв лицо руками: "Господи, Господи...", кто-то разглядывал безжизненное тело с нескрываемым любопытством, а некоторые даже улыбались, откровенно радуясь тому, что всех, наверное, сейчас распустят, и никакая проверка готовности уже не состоится.

Так и оказалось. Катю унесли в санчасть, и прибежавший на зов подполковник Старостенко, вконец измордованный свалившимися на него несчастьями, махнул рукой:

— Расходитесь на рабочие места. Всем спасибо.

Побрели — стадом, еле передвигая ноги, словно военнопленные после тяжкого боя. У санчасти фырчала перевозка с красным крестом на зеленом фургоне, возле нее суетились водитель и два солдата-санитара, а в дверях, накинув халат поверх формы, стоял начмед Павлов.

— Что такое? — Таня подошла, пошатываясь.

— В госпиталь повезем.

— Что, не очухалась?

Начмед покачал головой:

— Что-то пока никак. Нашатырь не помогает, а энцефалограмму сделать нет возможности, у нас же все-таки просто санчасть...

— Ну-ну, — сказала Таня и побрела в душ, с каким-то животным наслаждением предвкушая струи холодной воды, которые смоют пот и усталость.

Потом она пила чай, стакан за стаканом, не в силах напиться сладким кипятком, но по опыту зная, что только так можно утолить жажду, никакая газировка из холодильника тут не поможет, будет только хуже. Перевозка давно уехала, санчасть жила своей жизнью. В коридоре заканчивали красить стены, в изолятор уже занесли койки и шкафчики, в соседнем кабинете кто-то вешал шторы, звеня по карнизу металлическими колечками. Начмед ругал невидимого бойца за рассыпанную хлорку, из автопарка доносился восьмиэтажный мат: там, кажется, пытались завести несчастный тягач, ставший за последние дни всеобщим проклятием. Защелкала, оживая, радиотрансляция полка — об этой технической диковинке личный состав давно успел позабыть, поскольку года три она не работала, а потому все сразу же задрали головы, изумленно таращась на черные тарелки динамиков. Эти тарелки висели в каждом помещении и даже на каждом уличном столбе, напоминая своим видом о бывшем командире, который когда-то мечтал создать в части собственное радио и передавать для солдат и офицеров музыкальные концерты по заявкам.