Все это произошло так давно, что я уже не помню точного содержания послания от штаба зоны, но основные его части звучали так: «Из достоверных источников нам стало известно, что сегодня ночью противник привел в Плей-Рин мобильную группу №100, 4-й батальон 2-го полка Иностранного легиона и одну бронетанковую часть (разведка противника была по существу точной. Вероятно они перепутали 2-й Корейский батальон с подразделением Иностранного легиона из-за его размера и в подавляющем большинстве европейского этнического состава. Бронетехника конечно, была 3-го эскадрона 5-го бронетанкового полка. Прим. автора). Его намерения состоят в том, чтобы начать крупномасштабную операцию по зачистке До Дак-Бот, чтобы уничтожить вас. Воздушная поддержка ожидается из Турана и Нячанга. К вашему сведению.»

Это означало, что мы атаковали войска, в восемь раз превосходящие наши, сформированные из европейских элитных подразделений, со всем их моторизированным снаряжением и артиллерией. Можно себе представить беспокойство моего командира и тяжесть ответственности, которую он почувствовал на своих плечах при мысли о судьбе своего подразделения. Наши разведчики слишком недолго изучали обстановку, открытая территория не позволяла им приближаться днем!

Они не могли заметить всех изменений, произошедших за последние несколько часов. Теперь мы должны были нанести врагу поражение в течении этой самой ночи, иначе он сможет контратаковать завтра утром. На этой ровной местности, благоприятной для артиллерии и авиации, с боеспособностью большей чем у нас, он мог бы сделать все чрезвычайно трудным для нас. Мы решили восполнить численное превосходство наших войск их революционным героизмом и максимально использовать фактор внезапности для победы в сражении.

Залп за залпом, 81-мм и 60-мм, минометы, базуки и пулеметы кромсали воздух в соответствии с отданным приказом. Я был так счастлив, как если бы сам нажимал на спуск. Мобильная группа №100 был нашим старым знакомым. Это был третий раз, когда мы столкнулись с этим подразделением, которое носило нашивки ООН в Корее. Первое сражение произошло на дороге Контум — Кон-Брей, где мобильная группа №100 потеряла взвод. Вторым был захват Дак-Доа, где они потеряли роту. Это был уже третий раз!

Я отчетливо слышал горн, призывающий к атаке. Красные и зеленые сигнальные ракеты поднялись в небо…

… Затем над нами раздался неослабевающий свист [французских] снарядов, как огромная стая птиц, пролетающих на большой скорости. Ах! Я хорошо расшифровал свое послание! Только мобильная группа №100 могла иметь такую огневую мощь! Мало-помалу, сопротивление усиливается, огонь противника становится плотнее. Снаряды продолжали пролетать над нашими головами и падать позади нас с ударами, похожими на землетрясение.

Затем командир отдал приказ отступать.

«КП возвращается на вчерашнюю позицию. Преданные части продолжают оказывать давление, разрабатывая план эвакуации убитых, пленных и трофеев до начала отхода».

Слово «отход» терзало мой слух. Второй раз за весенне-летнюю кампанию [1954], моему полку пришлось прервать бой, не сумев довести его до конца. С сумкой на плече, солдатской лопаткой на бедре, я посмотрел на часы: 3.30 утра. Я перепрыгнул через насыпь речушки вместе с кадром командного пункта, и начал пересекать зону, обстреливаемую артиллерией. Это была настоящая гонка, мы должны были преодолеть 15 километров до рассвета.

Но времени не хватало. В небе, которое мало-помалу становилось светлее, ярко взошло солнце. Не повезло! Три самолета приближающиеся с севера, пикировали прямо на нас, как сумасшедшие пираты. Они влетели в облако над Плей-Рин и сбросили бомбы в редкий лес безлистных тутовых деревьев. На головах и спинах у нас был камуфляж из сухой травы. Мы попеременно бежали и распластывались на земле, и после долгого бега, в 9 часов утра прибыли в наш район сосредоточения.

Только вечером после этого прибыл сам командир, смертельно уставший, с глубоко ввалившимися глазами. Прочитав почту и сообщения, он остался молчалив. Присев рядом с ним на корточки, я ждал его приказаний, одновременно откалывая кусок от сухого дерева. Он повернулся ко мне и спросил:

— Мы должны были уничтожить, по крайней мере, целую роту, не так ли, маленький брат?

Это был первый раз, когда он назвал меня «младшим братом» и это был также первый раз, когда он спросил мое мнение по вопросу, выходящему за рамки моих обязанностей. Я ответил не без некоторой дерзости:

— О, должно быть, было еще больше! Стрелки говорят, что у врага было много убитых, все белые.

— Товарищи имеют обыкновение преувеличивать. Если потери врага на уровне численности роты, это уже было бы неплохо. Если мы убьем больше, это будет чудесная удача.

Он по прежнему был погружен в свои мысли.

— Ты уже отправил рапорт о наших потерях в штаб зоны?

— Да, я отправил предварительный отчет, который оценивает их примерно во взвод.

— Хорошо, вот и ладно. Я не думаю, что мы потеряли намного больше, несмотря на то, что еще не все вернулись.

Посреди ночи посыльный энергично встряхнул меня и вручил мне пять листов шифрованных сообщений. «Срочно!» Всегда «Срочно!» В штабе, должно быть ужасно расходуют «Срочно», сказал я себе, начиная расшифровывать первую строчку. Последние два дня мы маршировали как сумасшедшие, чтобы добраться до более защищенного места и ночи без сна жгли мне глаза. Почти мертвый от усталости, я хотел только спать. Но строки, которые я расшифровал, наполнили меня энтузиазмом:

«Согласно достоверным источникам, мобильная группа №100, 4/2-й Иностранного легиона, одна артиллерийская группа и бронетанковая часть, атакованная в Плей-Рин, понесли тяжелые потери. Согласно первым новостям, потери (убитыми и ранеными) составляют более 900 человек, уничтожено 20 машин, повреждено 200 машин, танков и артиллерийских орудий. Самые тяжелые потери понес командный пункт мобильной группы. В течении всего сегодняшнего дня вертолеты курсировали туда и обратно, чтобы эвакуировать убитых офицеров и раненых. Мобильные группы №4, 2, 7, и 21 выразили свои соболезнования мобильной группе №100 и на плато будут в течении трех дней приспущены флаги…»

В конце концов мы хорошо сделали свою работу! Те из вас, кто работал на полковом командном пункте, помнят, как часто штабные кадры жаловались на «три много» и «три мало» (много работы, много ответственности, много крика, мало авторитета, мало материальных преимуществ, мало похвалы и повышений), которые им досаждают (использование таких числовых созвучий широко распространено в азиатских коммунистических странах. Здесь, по-видимому, штабные Вьетминя, жалуются как и солдаты этой категории по всему миру). Через несколько дней я присутствовал при разговоре командира батальона с командиром полка.

— Наш навесной огонь накрыл прямо их бивуак — сказал командир.

— И наши пулеметы просто раскидали их с расстояния в сто метров. Они прибыли тем вечером, и полагая, что находятся в безопасности, удовольствовались тем, что поставили палатки и спали на земле полуголыми. Как они могли ожидать нападения? Когда мы начали штурм, некоторые из них даже не смогли выбраться из палаток, а интенсивность нашего огня не оставляла им времени на организацию. Если бы у нас было больше боеприпасов, это было бы ужасно…

Теперь я был доволен своей работой. Без штабной работы, без людей, выполняющих такую скучную работу как моя, такие сражения были бы невозможны…

Дневник: Люди

Любая война — и особенно война в джунглях — ведется людьми, независимо от количества техники, которая может быть в их распоряжении. В Индокитае, где никогда не существовало такого понятия, как «фронт», каждый командир подразделения, от скромного сержанта, удерживающего блиндаж на линии де Латтра, до генерал-майора, командующего Северным Вьетнамом или Камбоджей, должен был полагаться только на себя. На непрерывном фронте можно рассчитывать, что две надежные соседние части «вытянут» слабую; или слабый командир может, при необходимости, быть поддержан более энергичными коллегами или побужден к действию всегда присутствующим более высоким командиром. В Индокитае, где штаб дивизии служил лишь административным целям, а фактически боевые действия вынуждено находились в руках полковников, командующих мобильными группами; там, где не было ничего необычного в перемещении десантных батальонов или артиллерийских батарей для одной операции на расстояние, равные расстояниям между Токио и Сеулом, огромная ответственность лежала на одном человеке, командире, который жил достаточно долго, чтобы не повторять одну ошибку дважды, и реже встречалось второстепенное подразделение, которое могло остаться невредимым просто «справляясь» или «занимаясь своим делом». В одном районе Северного Вьетнама произошел личный конфликт между вьетнамским командиром подразделения и его соотечественником, который был начальником провинции, по поводу протокола, важность которого, вероятно, показалась бы незначительной среднему западному человеку. Оба поручали своим подчиненным делать только то, что было строго необходимо для «сосуществования» с представителями другого. Командиры военных постов оказывали помощь атакованному полицейскому посту только в том случае, если последний был близок к уничтожению, а сельские старосты и полицейские никогда не сообщали о проникновении подозреваемых, если только подразделение вьетнамской армии на месте не просило их об этом напрямую. Коммунисты знали об этой ситуации, и через короткое время эта провинция стала наиболее сильно инфильтрованной областью в дельте Красной реки.

В такой войне без фронтов никто не был в безопасности и никого не щадили. Лейтенанты гибли сотнями, и было подсчитано, что поддержание основных коммуникационных линий по всему Северному Вьетнаму обходилось в среднем в три-четыре человека в день на каждые сто километров дороги. Гибли и старшие офицеры. Генерал Шансон был убит террористом в Южном Вьетнаме; генерал ВВС Артман был сбит над Лангсоном; полковники Бланкар, Эдон и Эрулен подорвались на минах, когда они вели свои мобильные группы через болота и рисовые чеки. И война не щадила генеральских сыновей. Лейтенант Бернар де Латтр де Тассиньи был убит при обороне скалы, служившей ключом к форту Нинь-Бинь. Он был единственным ребенком маршала де Латтра, и его смерть разбила маршалу сердце. Лейтенант Леклерк, сын маршала Лекрерка, погиб в лагере военнопленных у коммунистов, а лейтенант Гамбьез, сын начальника штаба генерала Наварры, был убит при Дьенбьенфу.

Эти люди, и тысячи других, от Мартиники до Таити и от Дюнкерка до Конго, со всех частей Индокитайского полуострова, и иностранные легионеры, от Киева, Украина, до Рочестера, штат Нью-Йорк — все они были войсками Французского Союза, без сомнения, последней и самой большой армии Франции, когда-либо сражавшейся в Азии.

«Отель Метрополь» в Ханое, напротив резиденции губернатора и рядом с массивным зданием Банка Индокитая, был «le dernier salon ou l'on cause», последним по-настоящему модным местом, оставшимся в Ханое. Луи Блуэ, его управляющий, преуспел в требовании высоких стандартов работы от своего персонала, который был так же хорошо одет, как и в «Отеле Георга V», его парижского собрата, и шкала чаевых которого была значительно ниже, чем у парижского истеблишмента. Метрдотель — бывший полковник китайских националистических сил — был так же учтив, как и его парижский коллега, а бармен мог воспроизвести разумное подобие почти любого цивилизованного напитка, кроме воды.

Именно в «Метрополе» можно было встретить более состоятельных французских торговцев, журналистов, уставших от профессионального инбридинга, вызванного слишком долгим пребыванием в Пресс-клубе, и старших офицеров северного командования, находившихся в отпуске со своих постов в "падди" (то есть на рисовых полях) и нуждавшихся в психологической реанимации с помощью французской цивилизации и манер, прежде чем вернуться в блиндажи, пиявки и вонь Хунг-Йена или Нам-Дина. То тут, то там кто-нибудь из нас, молодых, прокрадывался и смотрел, как живет другая сторона.

Командиры мобильных групп, в силу своего особого назначения, представляли собой группу совершенно отличавшуюся от остальных. Их проблемы отличались от проблем старших офицеров, чьи войска были прижаты «dans le béton», «к бетону» казематов линии де Латтра. Постоянно в движении, за исключением кратких периодов отдыха, их жизнь больше напоминала жизнь командиров кораблей в период крейсерской войны. Можно было сказать о мобильных группах, когда они размещались вокруг Ханоя или Хайфона, Хюэ или Бьенхоа для переоснащения, почти как о «зашедших в порт». Каждый командир через некоторое время отождествлялся со своей мобильной группой, почти так же, как капитан со своим кораблем или феодал со своей вотчиной. Там был полковник Немо, с темными глазами, узким лицом и вечным окурком «Галуаз Труп» — забористой французской солдатской сигаретой из темного табака — в углу рта; Доделье, который скрывал острый ум под непритязательной внешностью «крутого парня» с парижских улиц; или аристократы (в силу выразительности внешнего облика), такие как Бланкар, с его неизменными рубашками и очками; или интеллектуалы, люди истинной эрудиции и широких взглядов, которые могли смотреть на себя и на всю войну в Индокитае со стороны, «в профиль», как они говорили. Они чувствовали, что принимая на себя всю тяжесть войны, они имеют право высказать о ней свое мнение. Что бы не говорили люди о французском офицерском корпусе, к нему, по справедливости не может быть применено клеймо немигающих людей-исполнителей или прусских автоматов.

Возможно, одним из самых интересных людей в этой категории был полковник Уэнрайт ( У нас также был подполковник Маккарти в Индокитае, командир 6-го марокканского табора. Как нетрудно догадаться, в течении 1952-54 годов этот человек был объектом многих каламбуров. Во французских вооруженных силах служит довольно много офицеров с ирландскими и шотландскими фамилиями, потомков людей, бежавших во Францию, после поражения в одном из повторяющихся восстаний в их странах против Британии). Уэйнрайт («Мой дед был английским офицером, захваченным в плен Наполеоном, который так и не смог избавиться от пристрастия к француженкам и остался после того, как все закончилось») был одним из старших офицеров бронетанковых войск в Северном Вьетнаме.

Его бронетанковая группа без устали перепахивала рисовые чеки Тонкинской дельты, проводя часы под палящим солнцем на дамбах, пока любое прикосновение незащищенной кожи к стальным корпусам не вызывало серьезных ожогов, и, отбив атаки человеческих волн и залпы базук с расстояния 10 ярдов, возвращалась на базу только затем чтобы заправиться топливом, выгрузить убитых и раненых, залатать машины и снова уйти. Groupement Blindé (бронетанковая группа или Б. Г.) действительно была одной из пожарных команд северного командования, которая по приказу командующего театра военных действий сражалась везде, где угрожала опасность, часто покрывая за неделю больше боевых миль, чем аналогичное подразделение в Корее за шесть месяцев. Тонкокостный и жилистый, с мягким голосом, с серыми глазами, глядящими прямо на собеседника, Уэйнрайт почти сразу всем понравился. Его редко можно было увидеть в чем-либо, кроме его британских армейских шорт и простой выгоревшей рубашки с черно-серебряными нашивками Бронетанкового корпуса. Он выглядел кем угодно, но только не жестким боевым командиром, которым он был.