Словами огня и леса. Часть 1

У них были похожие лица. Только у Кайе — очень усталое, будто истончившееся. Серое. И второй... брошенный мельком взгляд подтвердил — этот гораздо ближе, и чуть улыбается во сне. Ему, очевидно, совсем не плохо!

Маленький огонек дрожит на плотном листе деревца в углу.

А руки обоих сплелись.

Къятта выругался беззвучно. Бездна... Такое с собой творить... ради кого?! Всего на пять дней покинуть Асталу, и вернуться к безумию полному... Сорвал с руки полукровки браслет, увидел знак. Вот оно что. Вулкан, который учит гореть соломинку.

Поднял Кайе, словно тот был совсем малышом, осторожно опустил на постель в соседней комнате, поправил волосы его. Склонился над братом, протянул ладонь, прижал пару точек на шее. Дыхание того стало глубже. Спи, радость моя... спи долго. Тебе это нужно.

На Огонька и того не потребовалось — он и сам не проснулся, измученный неуверенными толчками собственной Силы — Къятта подхватил мальчишку и вышел из комнаты.

**

Во сне Огонек летел через Бездну. Не в первый раз уже видел подобное — поначалу такие сны пугали, понемногу привык. Даже удовольствие стал находить в безумном полете — еще чуть-чуть, и научится им управлять...

Проснулся на чем-то холодном и твердом. Не открывая глаз, попробовал устроиться поудобнее — и стукнулся лбом о стену. Испуганно распахнул глаза, осмотрелся.

Он лежал на каменном полу. Каменные темные стены, не украшенные ничем — просто неровно обтесанный камень. Масляный светильник, теплым оранжевым светом озарявший лицо человека напротив. Тяжелая коса, серьги — простые кольца, резкие, немного птичьи черты.

Къятта.

Огонек мгновенно сел, прижался к стене, не обращая внимания на холод ее и неровные выступы.

— Что... где я?

Мальчишка повел взглядом по сторонам, и по коже пробежали мурашки. Больно уж неприветливо место... и тихо, слишком тихо. Сыростью пахнет, и будто вода где-то рядом плеснула.

— Я здесь... почему??

— Муравей, возомнивший себя горой... — откликнулся тот негромко, задумчиво. Смотрел прямо перед собой, не на мальчишку.

-Я? Но что я такого сделал? — растерялся подросток, и замолк, успев уловить мелькнувшую презрительную усмешку.

— Я погашу. Хочешь попробовать зажечь? — молодой человек указал на светильник.

— У меня нет... — начал Огонек, и запнулся. Отвратительное, тянущее чувство поползло под кожей, разливаясь по всему телу.

Откуда Къятта знает? Младший ему рассказал, или как?

— Этого я не умею, — сказал он одними губами, не заботясь, будет ли услышан.

— Неважно.

— Но... — ноги начали медленно холодеть, холод полз выше и выше, заставляя цепенеть все тело. Кажется, все было совсем плохо... совсем.

— Но... — повторил Огонек, и не мог продолжать.

— Ты знаешь, почему ты здесь? Как я принес тебя сюда?

— Нет, али.

— Он направлял все свое пламя внутрь, пытаясь тебя уберечь. Все эти дни. Ведущий... Был, как пустая шкурка насекомого, когда я вошел. И мне не составило труда усыпить его... забрать тебя. Меня он даже не заметил.

Вот почему он так выглядел, понял Огонек, вспомнив осунувшееся лицо, и внезапные жалобы на жару. Теперь ему стало страшно не только за себя — что сейчас с Кайе?

— Он... где он?

Къятта будто не слышал:

— Мальчишка не соображает, что делает, и убьет себя, пытаясь не причинить тебе вред. Но ты ничего не стоишь. Пыль... пусть даже и редкость Сила у полукровки. А он — единственный.

— Это я знаю, — проговорил Огонек, понемногу справляясь со страхом. Если с ним еще говорят, может, не все потеряно. Исподволь он начал оглядываться — может, отыщется путь к спасению. Къятта не особо следит за ним, он и говорит-то словно с самим собой. — Но все равно знаю мало. Позволь мне хотя бы понять.

— Хорошо. — Къятта легко согласился. — Поднеси руку к костру — почувствуешь жар, вовсе не касаясь пламени. А Кайе пытается позволить тебе коснуться огня, погрузиться в него... и не сгореть. И вот нашел выход, дурак. Я же не смог запретить ему, он слишком своеволен. Не думал, что он сделает так.

— Но он сказал... что больше ему нечего мне дать. Он может теперь быть собой прежним...

— Нет. Айари — ведущий и чимали — ведомый связаны очень долго. Пока не ослабеет нить — он должен будет сдерживать свое пламя, выжигая себя изнутри. Даже просто стоя рядом с тобой — иначе его Сила спалит тебя. Это он понимает...

Огонек глубоко вздохнул.

— Если это так, то... — Поперхнулся, а с языка слетело: — Ты убьешь меня?

— Я? — Взглянул на светильник, и язычок света моргнул. — Нет.

— А... что? — задохнулся, испугавшись еще больше спокойного этого ответа.

— Какая тебе разница, как умирать? — голос изменился, стал ниже тоном, темнее. Безразличие словно порывом ветра смахнуло.

— Он — не наставник полукровок, запомни! У него есть свое назначение!

Мальчишка облизнул губы — сухость во рту и горле...

— Я... я дам слово, что не вернусь. Астала большая...

— Слишком много неприятностей от тебя, чтобы еще оказывать милости.

Тем не менее он не торопился что-либо делать. Задумчивое — снова — лицо, едва освещенное слабым дрожащим язычком пламени. Лучше бы ненависть, ярость... Мысленно смех услышал — может ли энихи ненавидеть оленя? Или крысу?

— Он найдет, где я был... раз он связан со мной... Разве нет? — сказал, и пожалел об этом, и тут же сообразил — ну не мог о таком не подумать Къятта!

— А ты не такой уж дурак, — удивление в голосе просквозило. — Башня — единственное место, где он тебя не почувствует. Хранительница говорит очень громко. А он слишком занят собой, чтобы в грохоте различать тихий звук.

— Но охрана и служители скажут!

— Зачем, и кто станет их спрашивать, кто сюда направит? Хранительница получила еще один дар и довольна, до остального им дела нет.

— Домашние знают...

— Почти никто. А те, кто знает... Из нас с ним двоих они выберут меня.

— Где он сейчас? Что ты скажешь ему? — отчаянно уцепился за последнюю надежду.

— Он спит. А проснется... что за беда? Найду, чем его успокоить! — может, днем, при солнце, Огонек услышал бы только слова, но сейчас в темноте он слышал еще ложь и... неуверенность? Вспомнил, каким было лицо Кайе, когда у крыльца тот снимал с седла раненого им подростка.

— Он хотел быть моим другом... — о сказанном пожалел тут же, видя, как закаменело лицо Къятты, поспешно поправился: — Он говорил так, я не знаю, что думал при этом. Ты же не хочешь, чтобы ему было плохо, если на самом деле...

— Замолкни, — сказал Къятта, столь грубого тона Огонек от него не слышал. — Что надо, то и почувствует.

— А ты и к нему жесток... Он в обличье энихи куда больше похож на человека, — Огонек полностью овладел собой, и смотрел в глаза Къятты — янтарные на свету, сейчас просто темные.

— Ты думал так же, когда получил это? — усмехнулся тот, указав на шрамы, пересекавшие бок Огонька.

Лицо мальчика вспыхнуло от прилившей крови.

— Нет. Я испугался. Но потом принял, — хрипло, упрямо откликнулся Огонек. — У него не было выбора.

— И у тебя уже нет... Хватит. — Огонек почувствовал, что тело вновь слушается его. Шевельнулся, собрался в комочек.

— Что со мной будет? — повторил, оглядывая место, в котором находился.

— Иди сюда, — Къятта шагнул к арке в стене; за ней была чернота, .

Огонек повиновался. Голос Къятты не обещал ничего хорошего, а сам он даже не обернулся — не сомневался, что полукровка следует за ним.

Тот и шел, в темноту под аркой, которую даже светильник едва рассеивал. А куда деться? И еще одно понимал — этому человеку он не покажет страха. Кайе говорил — не показывай... ни людям, ни зверям. Сердце то колотилось, то замирало. Еще сильнее запахло сыростью; всего несколько шагов — и оказались возле воды. Канал? Или подземное озеро? — мальчишка прищурился, но ничего не понял.

— Дай руку.

Послушно протянул — запястье охватила серебристая петля. Она и в темноте светилась едва заметно. Другой конец ее привязан был к вмурованному в стену кольцу.

— Ты сможешь дотянуться до воды. Пей... проживешь долго. Пока мне не нужна твоя смерть. Может, я вернусь еще...

Помедлил чуть, и добавил:

— На твой крик никто не придет. Майт услышала бы, но она глухая.

— Кто она, али? — прошептал Огонек. Так легко было противостоять Кайе... вспышка, и все. А этому — невозможно. Невозможно даже сказать ему колкость. Вот подлинное чудовище, думал он. Не Кайе. Его старший брат.

— Змея. Большая змея. Ей оставляют жертвы порой, как дочери Башни. Но она ела недавно. Здесь не появится.

Словно столбняк напал — и тело вновь стало холодным, влажным. Чуть не закричал, не упал перед ним наземь — выведи меня отсюда!! Но просить Къятту о милости... нет, бессмысленно.

Он тихонько сел, подтянул колени и стал вглядываться в воду.

Пальцы Къятты вздернули его подбородок. Глаза горели — сейчас и вправду янтарные. Понимал — отражается пламя светильника в них, но как жутко...

— Петля удержит тебя, если вздумаешь утопиться. Зря ты вообще появился на свет!

Огонек промолчал. Хотелось вонзить зубы в эту гладкую смуглую руку. Хотелось орать во весь голос от ужаса и тоски. А тот поднялся, собираясь уходить.

Остаться тут, в темноте, со змеей? Уж пусть сейчас сразу убьет!

В отчаянии Огонек выпалил первое, что пришло в голову:

— Я не первая его игрушка, я знаю.

— И что? — лица Къятты не видел, но усмешка представилась как наяву.

— Сколько еще надо отнять у него, сломать, чтобы он не выдержал? Ты думаешь, станет послушным чудовищем? Как бы не так! Скоро он просто умрет или сойдет с ума! Увидишь, как...

Невидимый аркан стянул Огонька, не давая вдохнуть.

— А это уже наше дело.

Лязгнул засов.

Огонек уткнулся лицом в колени.

Остался один.

Когда дверь отделила его от света — будто чем дурманящим опоили; голова закружилась, пропали все чувства и желания. Прислонился к стене и сидел так, не двигаясь.

"Ну зачем было всё это?" — шевельнулось где-то на задворках сознания. — "Утонул бы тогда в реке, и всем проще. Всё равно..."

Шевельнулся, подобрался к воде, зачерпнул горстью. Сделал глоток. Холодная, немного пахнет тиной, но свежая. Влажной рукой вытер лицо. В голове имя вспыхнуло — Майт.

Огонек вскочил, рванулся, задергал рукой, вцепился зубами в петлю.

Перегрызть или разорвать не удавалось. Он изранил все запястье — с виду мягкая, при рывке петля резала кожу. Серебристая, прочная на диво; бледное свечение напомнило Пену. А ведь она давно мертва... И он тоже будет, если не поторопится. Может, скользкое чешуйчатое тело ползет сейчас, подбирается, оно уже сзади, вот-вот обхватит, сомкнет ледяные кольца...

Скоро обе руки были в крови, и губы тоже.

— Чтоб тебе сдохнуть! — заорал Огонек, уже без надежды развязать петлю, просто отчаянно дергая веревку; он мечтал об одном — оторвать себе руку. — Чтоб тебе шею сломать на Башне... подавись ты своей Силой, тварь!

По щекам катились слезы, он то шептал, то кричал, то рыдал в голос, но никто не отзывался, и он вновь и вновь пытался хоть что-то сделать с петлей. На воду старался не смотреть — стоило бросить взгляд, и все сворачивалось внутри. И в то же время вода звала оглянуться.

Запах влаги, сводящий с ума — наверное, так пахнет смерть. Дотянуться до воды, пить — может. Но темная, еле слышно журчащая, она пугала.

Скоро охрип. Обессилев, свернулся клубком, стараясь стать меньше.

Вспомнил, как именно прозвучали слова о змее.

Майт, сказал Къятта. Не голодная, ела недавно. Значит, он умрет до того, как змея успеет проголодаться. Он боялся упасть с края Башни, но она обманула, получила жертву иначе. Скольких запирали здесь?

Огонек чувствовал шепот стен, уверен был — там, дальше от входа, их покрывает мох. Вкрадчиво-влажный, мягкий... как тлеющая плоть. Только бы не коснуться ненароком...

Так и лежал недалеко от воды и от двери, не в силах пошевелиться, и вкус и запах собственной крови мешался с запахом сырости.

**

После пожара на реке Иска

Нъенна, у которого в голове до сих пор все гудело и осыпалось черными мушками, перенес его через реку с середины брода — мальчишка в сознании был, но лишь невидящими глазами смотрел в небо. А глаза, всегда синие, сейчас отливали алым.

Нъенна нес его осторожно, словно ядовитую сколопендру. Кажется, начни Кайе сейчас шевелиться, бросил бы в реку, и плевать, что Къятта голову оторвет.

— Дай мне воды, — хрипло сказал мальчишка.

— Река большая! Пей, сколько влезет! — опустил его у самой кромки, не сводя взгляда с пылающего леса на том берегу.

Тот опустил лицо в реку и принялся пить — жадно, словно пытаясь залить такой же пожар внутри. Напившись, откинулся назад, на спину. Зубы сжаты, а губы приоткрыты, и дышит тяжело, словно камни на груди лежат.

— Они... ушли?

— Да ты... ты... — Нъенна все слова растерял. — Кто ушел, идиот?! — наконец заорал он. — Мы сами едва не сгорели!

— Не кричи... в ушах звенит. Лес... горит, да? — приподнялся, прижал ладонь к глазам. — Трудно... все кружится...

— Ну, почему бы тебе совсем не сдохнуть? — пробормотал молодой человек. У Кайе дернулись плечи: услышал.

— Я запомню, — почти беззвучно откликнулся он, и Нъенна почувствовал желание оказаться на том берегу, прямо среди углей и дыма... только старшему брату этой чокнутой твари позволено многое. Да что там, все позволено.

А двое южан ранены из-за этого, и будь река уже, сгорели бы все к слизням поганым. Оставить бы его посредине реки, пусть бы выбирался, как знает, но уже поздно.

— Уходим, — велел он хрипло, дышать было тяжко — ладно если ничего себе внутри не сжег горячим воздухом. И от гари голова кружится.

Они намочили в реке кто какую тряпку нашел, повязали на лица. Кайе Нъенна мстительно оставил без такой защиты, но ему словно все равно было. Поспешили прочь отсюда, по какой-то удачно подвернувшейся звериной тропке, и вскоре вышли к небольшому притоку.

— Тут подождем, — велел Нъенна, проследив, чтобы о раненых позаботились, и убедившись, что все остальные целы, один вернулся к броду. Часа два прошло, на южном берегу жар рассеялся, но гарью тянуло немилосердно. Побродив туда-сюда, он осмотрел следы лагеря эсса — немного осталось, они действительно здесь были недолго. Принесла же нелегкая всех, и своих, и чужих...

— И еще этот, — вздрогнув, пробормотал молодой человек, заслышав возбужденные голоса.

Из кустов появилась небольшая группа верховых — они явно спешили, неудивительно, увидев дым на полнеба. Первым ехал плотный сильный человек с волосами, по-северному собранными в узел. Тарра.

— Как я мог его удержать? — с бессильным раздражением говорил Нъенна. — Во всей Астале только двоих он слушает! А силой... нет уж, даже если удалось бы чем-нибудь стукнуть его по голове, потом в Астале не жить.

— Ты и сам рад был сбить немного спеси с эсса, — угрюмо сказал Тарра.

— Я и не отрицаю. И не я один.