Одна из тридцати пяти

— Нет времени.

— Прошу уделить мне лишь минуту, ваше величество. Это касается Атера.

Услышав это имя, королева остановилась, закусила губу и взглянула на старого лорда.

— Какие известия? — ее голос заметно дрожал.

— Вы обещали, что не оставите его.

Королева откинула с лица вуаль, бросая на собеседника сверкающий от влаги взгляд.

— Я обещала лишь одно — заботится о своем королевстве, покуда я его королева, милорд. О других обещаниях, данных мной во исполнение первого, вы можете благополучно забыть.

— Ваше величество, Атер любил вас...

— Не произносите это имя, — обкусывая губы, зашептала королева, — сейчас меня волнуют другие вопросы, милорд. Они гораздо важнее жизни вашего сына, да впрочем, они важнее тысячи жизней таких, как он, — говоря это, она едва сдерживала слезы. — Вы не должны задумываться о том, кто, наверняка, давно мертв.

— Значит, — мрачно осведомился старый лорд, — вы ничего не сделаете, чтобы спасти его?

— Я же сказала, — ее голос зазвенел от раздражения и злости, — гораздо важнее благополучие Хегея, чем ваш сын. Если власть достанется Райту мы все покойники, вы это понимаете?

— Но ведь Берингер согласился отречься от трона, — напомнил де Хог об обещании переговорщиков, — разве вы не можете выторговать у него моего сына?

— Как же смехотворно ваше требование, — с сожалением отметила Генриетта, — Райт рассмеется мне в лицо, если я озвучу нечто подобное, — она прошла мимо собеседника, хотя ее сердце разрывалось на части и призывало обернуться.

Королева вошла в зал, заставляя советников, которые разместились за столом, замолчать и подняться. Де Хог прошептав что-то невнятное, вошел следом за ней.

Эдмунд в ослепительно-белом камзоле, с золотой цепочкой, скрепляющей алый плащ, с высоким белокурым хвостом и запудренным лицом восседал во главе стола там, где обычно сидел его отец. Что-то неприязненное, даже злое, скользнуло в его взгляде, когда он увидел мать.

— Присядьте, лорды, — снизошла Генриетта, занимая место по левую руку от своего сына. — Переговорщики Берингера сообщили этим утром о его готовности отречся от престола...

Эдмунд расслабленно откинулся на спинку стула, улыбаясь. Королева сбилась на секунду, краем глаза замечая, как он довольно усмехается от мысли, что Райт добровольно сдастся.

— Не время радоваться! — рявкнула она, ударяя ладонью по столу. — Райт не идиот! Он не откажется от трона ради постельной шлюхи! — вспышка гнева тотчас уступила усталости, навалившейся внезапно, тяжело, и Генриетта продолжила уже спокойно: — Раньше я считала, что он не посмеет стянуть к столице армию, испугавшись мести понтифика, и ему ничего не останется, как принять условия нашей игры. Но он оказался умнее, чем я предполагала, и... бесстрашнее. Он не остановится, не пощадит никого из нас, и во всем, что происходит я чувствую подвох.

— Что может случиться, ваше величество, когда он прибудет ко двору, чтобы соблюсти процедуру отречения? — спросил один из советников. — С ним будет лишь небольшая свита его приближенных.

— Вы зря беспокоитесь, — невозмутимо протянул Эдмунд, глядя на мать, — что может поделать человек, когда окажется здесь?

— Райт не простой человек...

— Вы слишком идеализируете его, — вдруг произнес Эдмунд со свойственным ему упрямством, — будто он и вправду всемогущ. Да он просто мешок дерьма с костями. И когда меня коронуют, я докажу это, вспоров его брюхо!

То, что раньше вызывало умиление в этом белокуром красавце, теперь безумно злило королеву.

— Я чувствую, что он что-то затевает.

— Вы сейчас должны чувствовать лишь одно — радость, — упрямо заголосил Эдмунд, — потому что завтра ваш сын станет королем Хегея. Но вы, кажется, совершенно позабыли об этом, ваше величество.

В нем кипела обида и ненависть, ибо на рассвете Генриетта позволила себе недопустимое — оскорбила его в присутствии слуг. Невероятная глупость в сложившейся ситуации.

— Я никогда не забываю об этом, сын мой, — проговорила она довольно ласково, — и действую только в ваших интересах, возможно, переходя грани, но таков мой материнский долг — наставлять вас на путь истинный.

Ее рука накрыла его спокойно лежащую на столе кисть. Эдмунд резко повернул голову.

— Я есть правда и истина, я — закон, я — монарх! Я не нуждаюсь в ваших наставлениях!

— Сын мой, я...

— И я не понимаю, — между тем взревел принц, — для чего сейчас обсуждать то, что очевидно и не подвергается сомнению?

Королева опустила взгляд долу с притворным смирением. Все-таки Эдмунд станет королем, капризным королем, которому она должна подчиняться.

— Я лишь говорю о своем предчувствии, — сдержанно вымолвила она, — которое редко меня подводило. И я считаю, мы должны обсудить все варианты, даже те, которые очевидны и не подлежат сомнению.

Эдмунд покраснел, белки его глаз тоже налились кровью. Он громыхнул по столу кулаком:

— Все вон!

Когда лорды вопросительно уставились на королеву, она лишь прикрыла веки. Зал стремительно опустел, и она сказала сыну:

— Сейчас нам обоим тяжело, Эдмунд, но ты должен слушать меня, потому что...

— Ты хочешь выставить меня дураком? — закричал принц, вскакивая на ноги. — Ты унизила меня! Ты меня используешь...

— Нет, — примирительно протянула Генриетта, — нет, сын, это не так. Я на твоей стороне. Но ты чуть было все не испортил с этой девчонкой. Зачем нужно было бить ее? Эдмунд, она гарант нашей безопасности.

— Ты унизила меня! Предала! — все еще восклицал тот, энергично ходя по залу, — я буду вынужден поменять слуг, к которым привык, чтобы они не разносили слухи, чтобы никто не смел шептаться за моей спиной.

— Эдмунд, — укорительно.

— Мы делаем только то, что хочешь ты! А как же мои желания? Я — король! И я хотел выдрать эту потаскуху! А теперь ее заберет Райт!

Он сел на стул, понуро опустив голову. Усмирился, но все еще скрежетал зубами.

— Может быть, — отозвалась Генриетта, — но только после того, как Райт подпишет отречение.

— А потом? Он просто уедет? — упавшим голосом спросил Эдмунд.

— Да, мой дорогой, потому что его армия все еще будет у стен Хегея. Но этим ничего не закончится. Я найду способ уничтожить его, а ты возьмешь его суку, хоть один раз, хоть тысячу.

Эдмунд вскинул покрасневшие глаза.

— Хорошо, мама, — вымолвил он, — но никогда больше не смей обращаться со мной так, как ты обращалась этим утром, иначе...

— Обещаю, мой сын, — кивнула она, — этого больше не повторится.

Глядя в светлые глаза принца, Генриетта невольно вспомнила приснившийся накануне сон.

ГЛАВА 24

Боли уже не было, а вот слабость — гнетущая, холодная, неумолимая — не отпускала ни на секунду. Полуденное солнце проникало в покои сквозь узкую щелку между шторами. В комнате были служанки, сидящие у камина. До меня доносился лишь тихий рокот их голосов. Я то слышала его, то нет, то проваливалась в густую непроглядную тьму.

— Здравствуй, Джина, — ласковый участливый голос пробудил дремавшее сознание, моих губ коснулись края чашки.

Мою голову приподняли, и я сделала несколько глотков, только после этого приоткрыла тяжелые от усталости веки. Передо мной сидела королева, ее тонкие пальцы с длинными ноготками прикасались к моему лбу и волосам.

— Бедная девочка, мне так жаль тебя, — сорвались с ее губ неожиданные слова, — ты осталась одна, ты трепещешь и боишься, и ты абсолютно ни в чем не виновата. Но уж прости, моя дорогая, так вышло, что без тебя я не смогу оставаться королевой. А мне нужно это, Джина, кто бы знал, как нужно...

Она продолжала неспешно гладить меня, рассматривая мое изнуренное лицо.

— Я была такой же неопытной, наивной и смелой, как ты, — шептали ее накрашенные губы, — много-много лет назад. И я жаждала счастья... увы, в этом мире все подчинено своим законам. Очень многое за нас решают мужчины... Мы подчинены мужчинам, они считают нас своей собственностью, удовольствием на ложе, усладой их тела... Сколько мне пришлось пройти, чтобы превратиться из никчемной девчонки во взрослую женщину, вкусившую власть. О, Джина... сейчас твой любовник, который считает тебя всего лишь желанной вещью, пытается отнять у меня то, что я заслужила. Я положила на алтарь власти очень многое, я заплатила невероятную цену, и я не могу сдаться... прости, дорогая.

Она поднялась, все еще глядя на меня сверху вниз, и приказала прислуге:

— Оденьте леди эль-Берссо, она сегодня будет принимать гостей с нами.

Вот сейчас ее голос прозвучал искренне — холодно, жестоко, надменно. Было ей жаль меня? Сомневаюсь.

— Выберите все самое лучшее. Не жалейте драгоценностей и украшений. Хочу, чтобы Райт оценил свою игрушку по достоинству. А ты, милая, — снова в мою сторону, — приготовься хорошенько, и запомни то, что я скажу. Твоему отцу не удалось добраться до Хоупса. А знаешь почему? — она искренне пыталась уловить тревогу в моих расширившихся глазах. — Потому что Берингер поймал его и казнил. Вот так просто. Он мужчина, и вряд ли задумается о твоих чувствах или желаниях, а когда придет, заберет тебя и будет трахать в своей постели, всегда помни, что именно он стал причиной твоих бед и убил твоего отца.

Удар следовал за ударом, но моих эмоций эта женщина не увидит.

— Катись к дьяволу, — прошептала я, решив, что терять уже нечего.

И пусть прихватит сыночка — вдвоем в адской топке не так скучно.

Не смотря на браваду, мне было больно. Хотелось кричать, бить ногами и руками.

Королева едва заметно улыбнулась, пожалуй, даже одобрительно, пошла к двери, а я, собрав силы, бросила ей вслед:

— Он этого не делал!

— Что? — она обернулась, плотно сжимая губы. — Что ты сказала?

— Я знаю, он этого не делал, — совладав с дрожью, прошипела я.

Я не видела ее лица, не знала, какое выражение замерло на нем. Ответом стал оглушительный хлопок дверью.

Надо мной склонились служанки, и я приподнялась, глотая слезы и понимая, что на этот раз встать мне придется без настойки. Однако спустя несколько минут прислуга убедилась, что любое движение для меня подобно подвигу. Несколько раз я теряла сознание и, пожалуй, возвращалась на этот свет лишь из-за дурацкой гордости.

— Вы можете говорить? — лекарь сидел на постели напротив меня, наблюдая сквозь растущее беспокойство за моим состоянием. — Леди Джина, я не могу дать вам настойку еще раз. Это убьет вас. Но вам нужно встать. Самой.

Я не слышала и половины слов, что произносил этот мужчина.

— Вы помните, что было в прошлый раз?

Признаться, нет. Я ничего не помнила, кроме вкуса этого зелья.

— Если королева прикажет, я буду вынужден починиться, вы понимаете? Настойка убьет вас. Вы обязаны подняться, — он обхватил голову руками, понимая, что умирающий человек, вроде меня, просто не способен на такое геройство.

Я снова ухнула в темноту, пробудившись лишь тогда, когда к лицу прикоснулось что-то мягкое, заскользило назойливо. Приоткрыв глаза, захрипела. Мне подали питья — простой воды, хвала небу.

Служанки пытались наложить пудру и румяна, чтобы скрыть бледность моего лица, припухшую губу. Думаю, результат был нулевой, потому что обе недоуменно распрямились, оглядывая свою работу, и их бесцеремонно растолкал лекарь.

— Леди, как вы себя чувствуете?

Я не могла говорить. Казалось, посещение Генриетты отняло у меня все душевные и телесные силы. Снова начала болеть рана. Мое тело горело огнем, горло саднило, в глазах вспыхивали точки.

— Она не встанет. Умрет, — мрачно изрек мужчина, быстро уходя из поля моего зрения.

Мысли путались. Мне показалось, что в комнате был отец, сидел со мной, положив мою голову себе на колени, гладил, убаюкивал. Так бы и спала, но меня резко встряхнули, разжали сведенные челюсти, и мне в горло ворвалась горьковатая жидкость.

— Дышите... дышите, Джина! — приказал лекарь. — Сейчас станет лучше...

Его голос витал в моей голове, на грани между забытьем и реальностью.

Но через несколько минут, как он и обещал, стало лучше: я услышала звуки, окружившие меня со всех сторон — тихие шаги прислуги, шепот, звон колокола в придворной церквушке. Сердце заклокотало так сильно, что на некоторое время заглушило все.

— Вы можете пошевелиться? — все тот же обеспокоенный напряженный голос лекаря.

В подтверждение я приподняла руку, перемещая ее на лоб.

— Говорить? — снова спросил мужчина. — Скажите что-нибудь, Джина.

На ум приходило лишь одно:

— Райт...

— Хорошо. Через пару минут мы с вами попробуем встать.

Я распахнула глаза, глядя на этого человека, который смотрел на меня с искренним состраданием, и удивилась той неизбежности, которую сулил этот взгляд.

— Я умру?

Лекарь растерялся, вздохнул, промокая платком виски. Прочистив горло, он сказал:

— Вы будете жить, если только чудо свершится, леди. Я сделал все, что мог. Рана воспалилась, вы истощены. С помощью валмора я способен подарить вам лишь несколько часов жизни, но затем, когда действие иссякнет, ваши силы растают. Ваш организм не сможет бороться с раной, и вы умрете.

— Я снова буду не в себе?

— У меня есть снадобье, способное оставить ваше сознание ясным, но оно немного снизит эффективность валмора.

— Я хочу понимать, что происходит.

— Я не должен вам его давать, — зашептал лекарь, склонившись надо мной, — если королева узнает...

Я глядела в его глаза, он — в мои. Может быть, нам обоим уже мало что осталось в этой жизни, а может сострадание в душе лекаря взяло вверх, но он заговорил:

— Хорошо, леди, я дам вам снадобье. Но пообещайте, бороться. Когда валмор прекратит действие, не засыпайте, главное, не засыпайте.

Я кивнула. Мужчина подошел к столу, перетер в ступке какой-то травы, плеснул туда жидкость из нескольких пузырьков. Прислуга вряд ли понимала, что делает этот человек, поэтому он снова беспрепятственно склонился ко мне, давая выпить получившуюся смесь.

Дальше вмешались служанки — стащили меня с постели и принялись одевать. Эта мука была бесконечно долгой, я норовила упасть, все время шаталась, пока во мне росли пробужденные настойкой силы. Второе снадобье лишь слегка притупило действие дурмана, мне слышались звуки, которых не было, перед газами мелькали тени и тут же растворялись в воздухе. На мне было столько драгоценностей, что, казалось, ступи я шаг, по дворцу разольется перезвон.

А потом меня усадили в кресло, где я смогла окончательно прийти в себя, если такое, вообще, можно сказать о раненом человеке.

Когда в дверь постучали, услужливый лекарь подхватил меня на руки, и мы вышли в коридор, где дожидалась стража. В самый разгар дня — ослепительного, солнечного — коридор был пуст и до самого тронного залы мы не встретили ни одного человека, кроме расставленных по периметру гвардейцев и воинов гарнизона в доспехах. Перед дверьми лекарь поставил меня на ноги, шепнул: 'Только не усните' и быстрым шагом пошел прочь, нервно теребя ворот рубашки. Служанки старательно поправили мое темно-зеленое шелковое платье, и двери в тронный зал распахнулись, приглашая войти.