Zirex- 3

Сделав медленный выдох, я протянула руку вперед и быстрым движением вправила пальцы, не обращая внимания на выступившие от боли слезы. Все мое тело покрыто ссадинами и синяками, но все это заживет само. Если я, конечно, доживу до утра.

Я подумала, что наша миссия завершилась, но капитан подошел к каждому из нас, протянув гладкий черный куб, уместившийся у меня на ладони.

Хотелось спросить, что это такое, но мне еще не давали разрешения задавать вопросы.

— Это взрывчатка, — сказал капитан, отвечая на наши невысказанные вопросы. — Очень чувствительная, и срабатывает от малейшего удара. Твари не должны пройти дальше. Остановите их.

Я смотрела на оружие в моей руке, но на первый взгляд оно вовсе не выглядело опасным. Да и не было таким, пока мы были здесь, а дикари по другую сторону железной двери.

— Через двадцать счетов дверь откроется. Отсчет пошел.

Он не стал считать вслух, да это и не было необходимо. Он полагался на стук собственного сердца, отсчитывая время, а наши сердца бьются синхронно.

Как только дверь открылась, я первой бросилась вперед, зная, что не вернусь назад. Отбившись от трех мутантов, я сжала в кулаке куб и бросила его вперед. Ударившись о грудную клетку одного из дикарей, он пискнул, взорвавшись. В обычное время я отошла бы подальше, прежде чем сделать бросок, а после тут же бы бросилась наутек, но сейчас мне дали точное задание: остановить вторжение. Я отбивалась от нападавших голыми руками. За моей спиной взрывались бомбы. Один из осколков впился мне в лопатку, еще несколько оцарапали кожу рук. И еще один застрял у меня в голове.

Нас было слишком мало, чтобы остановить вторжение на этом участке, но неожиданно дикари пошли на попятную, отступая с криками и воплями. И они выглядели чудовищно напуганными.

Из двенадцати осталось всего пятеро, но задача была выполнена.

3

Мне не хватает Мега каждый раз, когда я по привычке поднимаю голову вверх и смотрю на кровать, которая раньше принадлежала ему. Или когда беру тарелку с овсянкой и поворачиваюсь вправо, чтобы посмотреть на пустое место рядом со мной. Я знаю, что остальным тоже есть что сказать, но мы не говорим об этом. Что-то вроде негласного правила в нашем кругу.

Раны, полученные в сражении несколько дней назад, у всех уже затянулись, чего никак не скажешь о внутренних шрамах, которые до сих пор кровоточат. Они источают мерзкий запах и зловонную слизь, которую мы чувствуем, но не видим глазами, кое-как прикрытые одеждой и слабой улыбкой на лице. Трупы наших товарищей и друзей кремировали вечером, но не было ни церемонии, ни похорон. От них остались только длинные ряды имен, выгравированные на металлических табличках на главной площади — Республика не должна забыть имена своих героев, отдавших жизнь за нее.

Мы не разрешаем себе скорбеть, потому что все знают, что сегодняшний день может стать последним для каждого из нас. Вот что означает не иметь свободы: знать, что кто-то волен распоряжаться тобой не только при жизни, но и после смерти; не иметь возможности оплакать своих близких; знать, что ты умрешь по команде и даже не сможешь при этом чувствовать то, что чувствуешь на самом деле.

Только одно не позволяет мне сдаться: знание того, что вместе со мной погибнут и все остальные. Дрейк был прав, со временем справляться с собой стало проще. Желание доложить теперь похоже для меня на загноившуюся рану: чтобы спастись необходимо каждый раз снова и снова вспарывать ее, выпуская гной, и ждать, пока она снова затянется. Но к несчастью, внутри опять появляется гной, и приходиться снова браться за скальпель. Сейчас Дрейк не может постоянно присматривать за мной, о чем он пришел сказать мне лично.

— Теперь все зависит от тебя. Ты можешь сдаться, но тогда останешься здесь совершенно одна.

Увлеченная жалостью к себе, я коротала свободные часы в больничном корпусе, помогая оказывать помощь раненным. И была ужасной медсестрой, когда жалость одерживала вверх, но в остальное время перевязки удавались мне совсем неплохо.

Когда закончилась моя смена, а затем и вторая, Дрейк пришел в лазарет и чуть ли не силой вывел меня оттуда.

Схватив за локоть, он потащил меня прочь от медицинского корпуса:

— Нужно поговорить, — он был зол и почти прорычал эти слова мне в ухо.

Я попыталась было вырвать руку из его хватки, но слишком устала, чтобы рывок получился достаточно сильным.

— Я устала, Дрейк. Давай не сегодня.

Он сжимает мою руку сильнее, и на этот раз это действительно больно.

— Мне больно. Отпусти.

Рука медленно разжимается, глаза, направленные на меня, полны отчаяние.

— Прости, просто...Это ужасно, но может так оказаться, что завтра нам обоим конец и...

Его качает в сторону, и Дрейк врезается в меня с такой силой, что мои ноги подкашиваются. Я успеваю схватиться рукой за стену, но Дрейк уже снова обретает равновесие. Он стоит так близко, что я чувствую исходящий от него запах.

— Ты что пил?

Мне еще ни разу не приходилось видеть его в нетрезвом состоянии, так что в моем сознании Дрейк и алкоголь — две несовместимые вещи. Он всегда говорил, что для человека, который заботится о своем теле, употребление алкоголя недопустимо. Никаких исключений.

— Я? Нет...то есть да. Пожалуйста, давай поговорим.

Я действительно очень устала, но это не имеет никакого значения, когда я смотрю в его глаза. У меня просто не хватает силы духа, чтобы отказать ему. Дрейк замкнутый и всегда был таким, насколько я смогла узнать. У него совсем мало друзей, но он сделает все для того, кто ему дорог. До сей минуты я никогда не относила себя к его друзьям, но он впервые выглядит так, словно готов поговорить со мной на чистоту, без его постоянных шуточек и отговорок.

— Хорошо. Пойдем.

Ноги сами несут меня к станции, и я слишком поздно осознаю, что туда как раз и нельзя идти. После нападения Аренс находится в состоянии боевой готовности, и патрули стоят на всех важных стратегических точках. Но трезвый Дрейк, или нет, голова у нее все еще работает лучше, чем у меня. Он увлекает меня в сторону от дороги, открывая одну из дверей. Мы оказываемся в небольшом техническом помещении, где установлены запасные генераторы.

Дрейк хотел со мной о чем-то поговорить, но сейчас он просто стоит и смотрит на меня каким-то странным испытующим взглядом. Его глаза выглядят так, словно он вот-вот готов убежать. И я точно знает, что позже он пожалеет об этом.

— Говори, если хотел. Пожалуй, нам многое нужно обсудить, если этот вечер для нас действительно последний. Наш маленький шанс. Единственное, о чем я тебя прошу, чтобы ты говорил правдиво, а так же все, что думаешь. Нет времени разыгрывать ссоры и обиды, для этого игра стоит слишком дорого.

Он вздыхает и чуть перемещается в сторону, облокачиваясь спиной о стену. Почему-то маленькое полутемное пространство заставляет меня нервничать, и я ничего не могу с этим поделать. Казалось бы, после всего, что мне довелось пережить, переживания подобного рода не должны больше меня волновать.

Дрейк не смотрит на меня, когда начинает говорить.

— Я никогда не думал, что все может обернуться, как обернулось. Я никогда не думал, что когда-либо попаду в подобную ситуацию и окажусь связанным с кем-то вроде тебя.

— И как я должна на это реагировать?

Он выставил руку вперед, прося меня замолчать:

— Просто послушай, ладно? Я знаю, отношения между нами не заладились с самого начала, и я не всегда поступал так, как должен был поступать. Хотя, — его губы тронула кривая усмешка, — мы оба не всегда поступали правильно. И все же то, что я сперва воспринимал как наказание, постепенно стало приносить мне удовольствие, — он посмотрел прямо на меня, и я почувствовала, как по моей коже пробежали мурашки. — Мне нравилось проводить время с тобой. Мне нравились наши совместные тренировки с новичками и наши постоянные перебранки. Должно быть, ты не считаешь, что это было так уж и здорово, как и я до тех пор, пока не потерял тебя. Только когда я вернулся в Аренс и обнаружил, что все исчезли, я, наконец, понял, что мне не хватало тебя. Выставив свою честь вперед наподобие щита, я старался убедить себя и всех окружающих, что наши отношения с тобой на самом деле для меня ничего не означают, и что это просто мое задание. Я делал вид, что забочусь о тебе только потому, что должен, но я никогда не стал бы искать тебя в облике волка, или спасать твою жизнь, когда ты даже не подозревала о том, что тебе угрожает опасность, или точно бы не пошел против Совета Города-4 ради тебя, если бы опирался исключительно на свои понятия о чести.

Он сделал паузу, судорожно вздохнув. Мне хотелось сесть на пол и закрыть руками глаза и уши. И, что еще хуже, мне хотелось плакать.

— Это ты уничтожил совет?

Проводники говорили об этом, но я слишком-то верила слухам. До нас доходили сведения, что группа мутантов задумала поднять восстание и присоединиться к нам, уничтожив всех членов совета, выступающих за немедленную атаку на наш штаб и республиканцев.

Чтобы уничтожить четырех членов Совета и защищающих их людей потребовалось множество хорошо организованных мутантов. Но сейчас, глядя на Дрейка, я поняла, что он сделал все сам, и это далось ему очень тяжело, не только физически, но и морально. Выступить против тех, кто тебе верит и считает своим другом и своим защитником, наступить на собственные принципы и свою честь ради того, что предотвратить вступление Города-4 в войну в то время, как он готовился к ней с самого детства.

В случае начала войны, мы были обречены точно так же, как и республиканцы. Люди Зетвы не оставили бы никого из нас в живых.

— У меня не было выбора. Я сделал все для того, чтобы заставить их пересмотреть свое решение, но документ был уже почти подписан...Я совершил это ради тебя и Адама. И едва не умер, пытаясь осуществить собственный план. Когда правда раскрылась, мне не оставалось ничего, кроме как бежать и присоединиться к Проводникам. И снова потерял тебя. Я не стал бы делать этого ради своей обязанности защищать тебя. Я сделал это потому, что люблю тебя, Ри.

Я сделала вдох, а затем еще один, но все равно почувствовала, что сейчас потеряю сознание от нехватки кислорода. Оказывается, я забыла дышать, пока он говорил. Это было ужасно, но я должна была сказать, Дрейк заслужил правду. Собственное условие вышло для меня боком.

— Это неправильно, особенно по отношению к тебе и Элис, но я любила Адама. Я действительно любила его все это время, и даже сейчас продолжаю, несмотря на то, что он умер.

— Знаю.

— Что? — я, наконец, набралась смелости, чтобы посмотреть на него.

Дрейк не менял позу во время всего разговора, разве что крестил руки на груди. Он смотрел на меня сверху вниз, и на мгновение мне показалось, что он выглядит как тогда, когда мы только познакомились. Словно нет этих ужасных шрамов на его лице, и пропасти между нами, что увеличивалась с каждым сказанным словом. Я все равно была уверена, что правда предпочтительнее лжи, несмотря на то, что зачастую, открываясь, когда больше не остается секретов, ты своими руками разрушаешь мост, на котором стоишь. Нужно удивляться тому, что ты тонешь?

Он усмехается, но усмешка не касается глаз.

— Ты что принимаешь меня за идиота? Не заметить это было невозможно даже для слепого.

— И ты все равно...?

Дрейк не дал мне договорить. Отойдя от стены, он сделал три шага вперед, остановившись меньше чем в полуметре от меня.

— Разве ты выбирала, любить ли тебе Адама? Или Шея? Разве ты не сделала бы все, если бы это могло спасти их жизни?

Конечно, он был прав. Я пошла против всех, кто был мне дорог, погнавшись за призрачной возможностью спасти Шея. Сделала бы я это ради Адама? Конечно. Любовь зла, и мы не выбираем, кого нам любить, и в какое время. Единственное, что тревожило меня сейчас, — что бы я сделала ради Дрейка?

И ответ на этот вопрос пугает меня. Так или иначе все, кто мне дорог, гибнут. Шей, мои родители, Зик, Адам...Я не переживу, если это снова повториться. Может быть, поэтому я спрятала свое сердце глубоко внутри, почти забыв, что оно существует?

— Ужасно не принадлежать себе, — говорю я, наконец. — Ужасно не иметь возможности спасти тех, кого ты любишь, и еще хуже быть виновным в их смерти. Невыносимо постоянно терять близких, смотреть, как они ускользают сквозь пальцы, в то время как ты вынужден стоять и смотреть. Но никого не любить просто невозможно. Это разрушает гораздо быстрее, чем все оружие мира.

До того, как он успевает ответить, или до того, как я могу передумать, что-то во мне ломается, заставляя сделать шаг вперед и прикоснуться губами к его губам. Это кажется мне правильным. Этот поцелуй одновременно благодарность, извинение и обещание, все из этого и одновременно ничто, ибо у меня никогда не вышло бы подобрать нужные слова, чтобы озвучить то, что я чувствую.

Зато я могу передать это своим телом.

Я чувствую Дрейка каждой клеткой своего тела и просто не могу отпустить его потому, что я слабая. Я не та, кто ему нужен, и не люблю его так, как любила Шея или Адама. Честно говоря, даже не знаю, заслуживаю ли его. Но все же я уверена, что внутри у меня к нему есть чувства, и я готова полюбить его. Прямо сейчас, или через несколько лет. Я готова затратить на это столько времени, сколько потребуется, даже если на это уйдет вся моя жизнь.

Его руки скользят по моей спине. Удивительно, как мягко и аккуратно может двигаться столь большая ладонь.

Я понимаю, что никогда и ни с кем такого не испытывала. Прикосновения Зика никогда не вызывали у меня ничего даже отдаленно похожего, а с Адамом у меня был только один поцелуй, первый поцелуй, которому суждено было стать и последним.

Могу ли я винить свое тело за то, что оно чувствует, или себя за то, чего мне хочется?

Мой мозг ничего не соображает, зато сердце бьется так сильно, что я ощущаю покалывания внутри грудной клетки. Дрейк наклоняется, чтобы я смогла достать до него, но разница в росте слишком внушительная, поэтому мгновение спустя он кладет руки мне на бедра и поднимает мое тело вверх. Я обхватываю его ногами за торс. Прикосновение наших губ не разрывается ни на секунду.

Он делает шаг в сторону, и моя спина прижимается к стене. Дрейк аккуратно ставит меня на ноги, его губы прокладывают дорожку от моего лица до ключицы, заставляя мою кожу светиться изнутри. Такого со мной тоже никогда раньше не происходило.

Я не чувствую уверенности, с которой двигаются мои руки, расстегивая пуговицы его рубашки. Мною движет желание прикоснуться к его груди, услышать, как бьется его сердце. Желание, с которым я не в силах бороться.

Честно говоря, не хочется вспоминать это место, трубы и прелый запах влажных стен, но это единственное место, где мы действительно можем побыть вдвоем.

Я забываю обо всем этом, как только он снимает с меня рубашку. С этого момента я вообще больше не в состоянии думать, только хотеть и чувствовать. И неимоверно сладко и больно, когда и то и другое сливается воедино.