Книга 1_Мой ангел-вредитель

— Артемий Петрович! Пожалуйста, не надо спать! — он никак не отреагировал, и я по-настоящему испугалась. — Артемий Петрович!

— Говори со мной, не молчи... Еще несколько минут... станет легче...

Слова застревали в горле, но я говорила. Рассказывала, как люблю его, обещала, что всё будет хорошо, грела дыханием похолодевшие пальцы. Он дышал тяжело, прерывисто, лишь изредка приоткрывая глаза, чтобы убедиться в моем присутствии.

Постепенно меловые щеки порозовели, дрожь прекратилась. Дернулась, когда Воропаев крепко сжал мою ладонь. Живой, слава Богу, живой!

— Надеюсь, ничего не перепутал, — Печорин подкрался незамеченным, держа в руках стакан с молочно-карамельного цвета жидкостью. — Помогите-ка мне, Вера. Голову придержите, лады?

"Делай, как он говорит. Надо вывести остатки яда".

Я придерживала голову Воропаева, пока вампир поил его жидкостью из стакана.

— Не п-пронесет?

— Не должно, я селедку не добавлял. Вдохни и выдохни.

Он закашлялся, прикрывая рот ладонью.

— Э-э, а вот обратно не надо! Вера, принесите водички!

На кухню меня посылали еще дважды: набрать в пиалу теплой воды и найти чистые полотенца. Наткнувшись на открытую бутылку коньяка, сделала глоточек. Гадость какая! В нормальном состоянии даже не притронулась бы, но сейчас мне требовалось успокоиться. Новый глоток побежал по пищеводу приятным теплом. Всё, хватит, так и спиться недолго. Хотя в моей теперешней реальности это меньшее, чего следует ожидать. Я, заляпанная чужой кровью, чуть было не съеденная, совершенно разбитая, стою посреди кухни, чьим хозяином является вампир. Пустяки, с кем не бывает? Гораздо печальнее, что подобные казусы грозили превратиться в традицию.

* * *

— Давно мечтал сделать ремонт, — признался Печорин, отжимая тряпку. — Эксперименты с дизайном, эстетический гипноз! В том углу поставить гробик на колесиках, в этом — котел с раскаленным свинцом. В центре будет алтарь (свечи и трупы прилагаются), а на стенах... ммм... на стенах я бы повесил орудия пыток, щипцы там всякие, ножики...

Я молчала, сметая в кучу мелкий мусор. Вампир продолжал разглагольствовать, протирая заляпанные поверхности и спотыкаясь об обломки. Мы гнули спины уже больше двух часов, но комната по-прежнему напоминала поле битвы.

— По-моему, кровь на обоях смотрится очень даже романтично. Давайте оставим?

Не услышав вопроса, машинально угукнула. Голова была забита совсем другим.

— Да, Вера, беру свои слова обратно: у вас определенно есть вкус! Не знал, что вы такая кровожадная.

Захотелось швырнуть в него чем-нибудь тяжелым. То, что случилось, было виной его вампирских дружков, а Бенедиктович даже не чешется! Ума не приложу, как он будет объясняться с соседями (не услышать царившего здесь ада мог только глухой), вставлять выбитые стекла и... Да проще сказать, чего делать не придется!

Отшвырнув веник — толку от него никакого, — я решила проведать Воропаева.

Артемий Петрович лежал на спине и выглядел значительно бодрее, однако на его фоне бледность ищеек как-то терялась.

— Ругаетесь? — улыбнулся он. — Печорин тот еще гусь.

Я присела на краешек кровати.

— Вы бы лучше поспали.

— На пенсии отосплюсь. Помогите-ка мне...

— С ума сошли?! Не вставайте, — попытка удержать его была встречена неласковым взором.

— Разве я похож на умирающего?

Пришлось согласиться, что не похож: умирающие обычно менее болтливы. Заметив, что Воропаеву холодно, достала из шкафа одеяло. Как после бомбежки, ищем уцелевшие вещи.

— Почему вы не ушли? — вдруг спросил он, испытующе глядя на меня.

— Дверь заклинило.

— Ну а что помешало уйти после?

Пытается найти объяснение, но не может, и это его бесит. Интересно, беги я со всех ног, запрись в квартире, осуши все запасы пустырника и заикайся до конца жизни, это было бы более нормальным, уместным? В тот момент меня заботило только то, чтобы все остались живы и по возможности здоровы. Потусторонние убийцы не очень-то отличаются от обыкновенных, знаете ли.

— Я не смогла уйти, — если не самый прямой ответ, то самый честный.

— И каковы впечатления? — выдавил он. — Вдохновляют?

— Впечатляют. Свались всё разом, было бы хуже, а так... — я усмехнулась с деланной беспечностью. — Меня готовили постепенно, хотели они того или нет.

— Как вы вообще влезли в это? — недоумевал Артемий.

— По официальной версии виноват Дед Мороз...

Я рассказала практически всё, начиная с новогоднего визита и заканчивая черным котом.

Воропаева особо интересовала сцена в кабинете Крамоловой. Вспоминая все мыслимые и немыслимые подробности, я окончательно запуталась и начала повторяться.

— Пальцами вот так делала? — Артемий потер друг о друга кончики большого и указательного.

— Постоянно. Говорила о всякой ерунде...

— Постарайтесь вспомнить, — не отставали от меня, — это важно.

С каждой новой фразой он мрачнел всё больше.

— Кого-то ждет оч-чень серьезный разговор, — процедил мой начальник. — Людей, не понимающих слова "нет", надо топить. До них и с сотого раза не дойдет.

— А что такое "трехдневное на три поколения"?

— Особый вид проклятия. Большинство из них родовые, за редким исключением. Трехдневное — значит, начинает действовать к концу третьих суток. Про поколения, думаю, понятно: распространяется на проклинаемого, его детей и внуков.

— Гадость какая! — содрогнулась я. Мало того, что главврач нашей больницы — колдунья, она еще и проклинает направо-налево!

— Увы, об руку с хорошим часто идет плохое. Не все ведьмы злые, как не все собаки кусачие, но встречаются разные экземпляры... Ф-фу, до сих пор привкус во рту!

Он выпил три стакана воды и успокоился. Понимаю, сама молоко не люблю, а уж с коньяком... Как объяснил Печорин, вампирский яд что с клыков, что с когтей, действует очень быстро. Жертва не стонет и не корчится, разве что под конец, прежде чем заснуть на целые сутки. Причина в составе яда: его молекулы легко связываются с гемоглобином и, мутируя, летят ко всем органам и тканям. Мало разорвать связь — надо еще вывести продукты распада. Молоко с коньяком — то, что доктор прописал. Об остальных компонентах мне, понятное дело, не рассказали. Хорошенького понемножку.

— Ох!

— Что? — испугалась я. — Где болит?

Он откинул одеяло. С левой стороны, чуть пониже ребер, багровела длинная полоса. Кожа вокруг покраснела и начала воспаляться. Заживлением там и не пахло.

— Давайте обработаю.

Воропаев кивнул и поморщился. Я же тем временем принесла пиалу, куда набрала теплой воды взамен остывшей, намочила обрезок простыни и осторожно, боясь потревожить, приложила к больному месту. Спиртного в квартире Печорина было много, а банального спирта нет. Не коньяком же обеззараживать! Должна быть какая-то мазь... Вспомнила! В сумочке лежит тюбик, я брала его для Эльки: та отморозила щеку, катаясь на лыжах. Мазь нашлась в потайном кармашке. Похвалив собственную предусмотрительность, выдавила немного на ладонь и принялась втирать. Запах специфический, не спорю, но помогает здорово. Практически панацея.

Когда я коснулась обнаженной кожи, по телу Воропаева пробежала дрожь. Опять знобит? Потянулась было за одеялом, но хрипловатое "не надо" заставило отдернуть руку и поднять глаза. Лучше б я этого не делала! В его взгляде плескалось тоска, отчаяние, стремление исчезнуть отсюда как можно скорее, и одновременно с этим что-то такое, заставляющее кровь стучать в висках и пульсировать на кончиках пальцев. Сглотнув, вновь уставилась на порез. Нашла о чем думать! Человеку помощь нужна, а тут я со своими фантазиями. Уши горели немилосердно, в комнате стало жарко, точно весна наступила раньше срока. Я поймала себя на том, что уже не просто втираю, а глажу, ласкаю, поднимаясь всё выше...

Судорожный вздох, и он резко отодвинулся, набросил на себя одеяло, укутался посильнее.

— С-спасибо, но в следующий раз давайте обойдемся без массажа.

Смысл сказанного дошел до меня не сразу. Массажа? О-о-о!

— Простите, пожалуйста, — попятившись, выскользнула в гостиную.

Печорин на кухне ругался по телефону. Окна он завесил тяжелыми бордовыми портьерами, вследствие чего дуло не так сильно как раньше. Схватив первую попавшуюся тряпку, принялась возить ею по стене, но лишь размазывала подсохшие пятна. Стыдоба! Я вспоминала, какое удовлетворение доставляли простые прикосновения, возможность находиться рядом, чувствовать тепло... У-у-у, что же я делаю?! Получается, меня тоже надо топить, слова "нет" не понимаю! Но это ощущение... несравнимо ни с чем. На короткий миг мне даже показалось, что ему нравится.

Глава шестнадцатая

Жизнь продолжается

Если не можешь изменить ситуацию, поменяй свое отношение к ней.

Житейская мудрость.

Сашке не хотелось уезжать. Он трижды порывался сдать билет и трижды останавливал себя в последний миг. На его подвижном лице читался яркий спектр чувств: стремление уехать и жгучее желание остаться, облегчение и беспокойство. С одной стороны, кроме дружбы нас больше ничего не связывало, но с другой... Легко ли взять и порвать те ниточки, что удерживали рядом не один год?

Но заветный час прощания наступил. Обледеневшая платформа маленького вокзала, поезд до Москвы, окутанный облачками пара — так не похоже на наше последнее расставание. Прошло чуть больше четырех месяцев, а кажется, что целая вечность.

Погодин в своей новой куртке и шапке-ушанке смахивал на пингвина. Он тер варежкой красный от мороза нос и тщательно подбирал слова. Слова не подбирались.

— Пока? — подсказала я, зябко ежась на ветру. По платформе гуляли сквозняки, забирались за воротник и подвывали для настроения.

— Пока, — согласился Сашка. — Не обидишься, если буду звонить? Хотя бы первое время, пока не привыкну.

— Что ты? Конечно, звони. Буду рада.

— Ёшкины кошки, как всё по-дурацки вышло! Теперь я уезжаю, ты остаешься, а встреча последняя, — в сердцах сказал он. Вокзал склоняет к откровенности. — Что делать, куда бежать? Непонятно.

— Сань, — я по привычке поправила торчащий ворот его куртки, — торжественные речи сказаны, оплеухи розданы, отношения выяснены — всё в порядке очереди. Давай не будем травить душу. Можешь не верить, но мне будет тебя не хватать.

— Да знаю я, знаю... Только, Вер, как я могу уехать, не узнав, на кого тебя оставляю? — он прищурился. — В больницу не пустила, ничего толком не объясняешь. Вот вчера, например, где ты была?

— Мистер Отелло, ваш поезд отходит, — натянуто хихикнула под испытующим взглядом. — Ладно, это было не свидание. Далеко не свидание.

— Темнишь ты, Верка, — вздохнул Погодин, но от дальнейших расспросов воздержался.

— Не переживай. Обещаю не бросаться из крайности в крайность и переходить дорогу только на зеленый свет...

Поезд свистнул, готовясь к отправлению, и Сашка до хруста ребер стиснул меня в объятиях, поцеловал в подбородок.

— Верка моя, Лиса Патрикеевна, удачи тебе! Не поминай лихом.

— И тебе удачи, надежда российского здравоохранения! Будешь в наших краях — забегай.

Дань вежливости: по собственной воле он не вернется. Уже на ступеньках Погодин заговорчески подмигнул.

— Не завидую типу, который женится на вас, сударыня. Характерец тот еще, не дай Бог!

— Помнится, раньше это вас не останавливало, — парировала я. — Миленке привет!

Теперь мы квиты. Пустота в груди, связанная с нелегким признанием и чувством вины, заполнялась тихой радостью и — что греха таить? — облегчением. Долги прошлому отданы, обида поделена на двоих. Все сделали то, что должны были сделать. Моя глупость не должна портить жизнь другим.

Я не знала, что ждет меня дальше и старалась не заглядывать в будущее, но уже сейчас искренне желала Сашке счастья, ведь он как никто этого заслуживает.

* * *

Вливание в рабочий ритм после зимних праздников проходило болезненно, с лязгом и скрипом. Медсестры огрызались, лаборанты плевались, уборщицы забывали инвентарь где попало, больные жаловались и утаивали симптомы. В общем, типичные будни.

Артемий Петрович собрал нас в ординаторской и порадовал новостью: с сегодняшнего дня работа в парах и тройках окончена, начинается индивидуальная практика.

— Если кто-то рассчитывал и дальше паразитировать на мозгах соседа, — выразительный взгляд в сторону Толяна, — вынужден огорчить: сейчас каждый из вас на счету. Каникулы прошли бурно, статистика по происшествиям неутешительная, одних отравившихся полсотни. Эпидемии же вообще никогда не кончаются, поэтому советую взять ноги в руки и пахать на благо родины. Приступайте!

Подтверждая сказанное, на столе высилась внушительная стопка историй болезней.

Я почти не слушала Воропаева, следя за его лицом. Ни следа усталости или кровопотери, обычное спокойно-сосредоточенное выражение. Не верится, что еще вчера он балансировал между жизнью и смертью.

— Соболева, вы во мне дырку просверлите. Что-то не понятно? Спрашивайте, — вернул к действительности строгий голос.

— Нет-нет, я просто задумалась.

— Думать хорошо, а задумываться вредно — дарю идею. Церемонии окончены, по своим постам шагом марш. Расчехляйте спицы, бабуськи, они вам пригодятся.

Едва дождавшись, пока Сологуб и Малышев уйдут делить больных, спросила:

— Как вы себя чувствуете?

— Замечательно, назло доброжелателям, — рассеянно ответил Артемий Петрович, роясь в шкафу. — Где же она, где же?..

— Бок не болит?

— Вашими стараниями — нет, — ухмыльнулся зав терапией. — Хотели продолжить курс лечения?

Негодующе уставилась на своего начальника. Зачем он так? Воспоминания о вчерашнем до сих пор перед глазами, усугубления не требуют.

— Именно с таким лицом дедушка Ленин взирал на буржуазию. Я лишь имел в виду, что мне стало легче, а вы о чем подумали? — фыркнул Воропаев.

— Вы ведь умеете читать мысли, — с вызовом ответила я. — Прочтите, не стесняйтесь!

— Мыслей, Вера Сергеевна, я читать не умею, а если б даже и умел, то не стал бы: они у вас на лбу написаны, огро-о-омными такими буквами. Не всегда приличные, смею заметить.

Понятия не имею, чего он добивается, но людей из себя выводит мастерски. Ему бы мастер-классы проводить, отбоя от желающих не будет!

— Вы... вы... да вы просто...

Артемий Петрович с издевательской вежливостью подождал продолжения, не дождался и продолжил сам:

— ... на коленях должен ползать после всего, что вы для меня сделали. А я мало того что не ползаю, так и еще и унижаю ваше достоинство. Вы неисправимы, Соболева. Ничего особенного вчера не произошло — со временем вы это поймете.

— Значит, свою жизнь вы не цените?

— Я ведь уже сказал "спасибо", что еще вам от меня требуется?

Конкретно от него мне ничего не требуется, благодарность не в счет, но игнорировать вчерашние события — всё равно что залить бетоном стенку между нами. Как раньше никогда уже не будет, неужели неясно? И к письму он больше не возвращался...