Она осеклась, заметив Киаль, неподвижно стоявшую у приоткрытой дверной занавески.
— Пойдешь доносить? — зло спросила Улиши. Сейчас она совсем не была красивой: растрепанная, бледная, с синяками под глазами и лихорадочными пунцовыми пятнами на щеках.
— Не пойду, — тихо сказала Киаль. — Не знаю, что он тогда сделает.
— А разве ты не мечтала от меня избавиться?
— Я пыталась быть твоей подругой.
— Конечно! Пригрев ту девку! — Улиши со свистом втянула воздух и вдруг разрыдалась, упав лицом на постель. Киаль постояла какое-то время, смотря, как суетится служанка, и тихо вышла.
Почти сутки металась внутренне, не зная, как быть. Къятте говорить в самом деле нельзя, но есть еще дед. Да и Улиши... может, ей нужна помощь? Но Киаль чувствовала, что не готова еще раз столкнуться со столь неприкрытым отвержением.
В конце концов она убедила себя, что не ее это дело. Что она знала о личной жизни старшего брата? Да почти ничего. Своих женщин он здесь не селил, не считая Чиньи, да и та была не его. Разные служанки в разное время интересовали его, но ненадолго. Хотя, как понимала по случайным обмолвкам, в городе и окрестностях у него всегда кто-то был, то одна, то другая. И Улиши не могла оставаться в неведении; она всяко изучила его лучше Киаль, которая, конечно, сестра, но живет на своей половине и даже младшему ближе, чем старшему, по годам уж точно.
Сами разберутся.
**
После домашнего совета Кайе дали сонное зелье, и тот проспал двое суток. Целитель ускорил заживление раны, однако не мог излечить ее мгновенно. Лучше уж пусть поспит для верности, ведь Кайе никогда не болел, может, снова пытался бы встать преждевременно.
Его сейчас опекала Киаль, ее единственную он соглашался терпеть рядом просто так, не ради перевязок. По два-три часа в день она проводила в смежной комнате, отделенной лишь аркой, смешивала ароматы, готовила очередную краску для губ или глаз, и напевала негромко. Присутствие девушки было вроде шелеста ветра в кронах, вроде журчания ручейка — можно про них даже забыть, но тишина не кажется давящей. Разговаривали мало, и о чем бы? Только в самом начале, когда рассказала о новостях.
— Северянку так и не нашли? — спросил, когда открыл глаза, увидел рядом сестру.
— Нет, — вздохнула Киаль.
— Что вздыхаешь?
— Она ведь может погибнуть.
— Туда ей и дорога.
— Тебе ее совсем-совсем не жалко? — спросила по — детски, возмущенно сдвинув тонкие черные брови.
— С чего бы.
— Чиньи тоже нет, — нерешительно продолжила Киаль.
— А... — отозвался вяло. — Как она умерла?
— Ее отдали Хранительнице.
— Это хорошая смерть, — помолчал. — А северянин?
— Он под охраной. Больше, чем прежде. Снова возле Дома Звезд.
— Но... — Кайе примолк, языком тронул верхнюю губу — настолько сильный запах цветов, которыми украсила прическу сестра, что кажется — сладкий привкус у воздуха. Продолжать разговор не стал. Но Киаль, вертя на пальце кольцо, сказала:
— Мне все не дает покоя ее побег. Этле никогда со мной не откровенничала, но все-таки мне казалось, близнецы любят друг друга. И она не просто решилась на такой риск, она бросила самого родного человека. Он же теперь... один.
— Тебе-то какое дело? — Кайе качнул головой, раздраженно отбросил пальцами слишком отросшую челку. — Чем меньше тут северных крыс, тем лучше!
Рана почти уже не беспокоила. Мазь, изготовленная умелыми руками целителя, тепло этих рук — и боли нет, и даже двигаться можно. Вот только вставать не велели ему, и он слушался.
В эту ночь ему приснился сон, воспоминание из давнего прошлого. Когда-то они с братом нашли в лесу кроличью нору. Это сам он услышал писк, и, не обращая внимания на попытки удержать, помчался искать детенышей. Те сидели, голодные, полумертвые — видно, погибла их мать. А они звали. Странно, что детенышами не успел закусить никакой хищник. Он убил их тогда — слишком малы, не годятся в пищу. Думал потом, каково это — ни души рядом, звать, и никто не приходит? Разве что смерть.
Понимал — только рана виной подобным воспоминаниям. Но прогонять их не хотел.
Как только разрешили подняться, направился к дому, где поначалу поместили заложников и где нынче оставался только один.
На сей раз Айтли не вскинул глаза на гостя с надменным своим выражением, которого уже достаточно было для желания шею свернуть северянину. Он лежал ничком, сжимая голову. Не пошевелился, когда Кайе встряхнул его за плечо.
— Что с тобой?
Не отозвался. Кайе расцепил его руки — холодные... сущий лед.
— Этле... — простонал северянин. Губы его были бледно — голубого цвета. А охрана... этим недоумкам довольно было того, что в комнате тихо.
Кайе высунулся за дверь.
— Кто-нибудь сюда, живо!
Охрана быстро разобралась, что происходит, позвала целительницу. Немолодая женщина прибежала, словно девчонка. Первым делом посмотрела на Кайе, испуганно и покорно. Юноша прочел в ее глазах "я понимаю", и это его взбесило.
— Это щупальце сдохнет сейчас! Займись им, ну!
И вылетел из комнаты. Сел на пол у стены. Со злости сжал руку в кулак. Он и сам не понимал, почему причинила такую боль уверенность целительницы — это он что-то сделал с заложником.
— Я его и пальцем не тронул, ясно?! — повернув голову, крикнул он в дверной проем.
Он слышал про особую связь близнецов. Какая же тварь у него сестрица. Последнее дело, бросать своих, вот так — особенно. Наверное, сейчас она при смерти; вот прилетело и братцу.
А еще, как бы ни было тошно, Айтли напомнил другого, когда тот лежал на траве почти без сознания. Только у того все тело было в крови. И волосы — темно-рыжие.
Не меньше четверти часа прошло, и целительница высунула нос в коридор.
— Дитя Огня... Кайе-дани, он не умрет, и ему чуть получше, но сделать я ничего не могу.
— Ну?! — Кайе вскочил на ноги и мигом очутился рядом с кроватью Айтли.
— Что-то стряслось с его сестрой. Уканэ чувствуют людей... а близнецы еще и невероятно близки.
— Она мертва?
— Не думаю. Но ей очень плохо.
— Дура. Это я знаю. Ты можешь ему помочь?
— Мало чем... Погрузить в сон — и то, ему будут сниться кошмары. Сам он уйти не в силах сейчас...
— А эти, наши уканэ, могут?
— Не думаю... Связь близнецов большинству из них не по силам; вмешиваться — как раскалывать оболочку ореха, рискуя повредить ядро...
— Тогда прочь отсюда, и не мешайся!
— Я сейчас позову...
— Пошла прочь, и не смей рот открыть! — рявкнул он, и женщина поспешила покинуть опасное место.
Как только она ушла, Кайе присел на постель, всмотрелся в бескровное лицо. Айтли выглядел, будто уже расстался с душой. Целительница сказала, что ему легче — и верно, стонов не было больше. Но руки все еще ледяные. На запястье бьется жилка — единственное, что выглядит в эсса живым.
Целительница отступилась, признавая свое бессилие. А вот если умрет заложник? Не хватало потерять еще одного. Сестра сбежала, брат умер... повод к войне? Разве не этого хотел Къятта?
Взял руки лежащие поверх покрывала. Пригодно довольно смуглые, сейчас они тоже выглядели почти серыми. Руки, как у девчонки... интересно, каково жить, зная, что ты можешь защищаться только этой своей внутренней Силой?
— Это я решу, когда ты сдохнешь, — пробормотал Кайе, пытаясь отогреть эти руки. Он не умеет лечить. Но уж огнем поделиться может, даже с этим замороженным щупальцем. Пламя его принадлежит земле, огня в недрах хватит на всех! Ощутил, как, повинуясь невидимым волнам этого огня, начинает чаще стучать или замирать сердце мальчишки, и немного испугался, поняв, что лежащее перед ним человеческое существо совершенно открыто — моллюск без раковины.
— Идиот, — буркнул, непонятно к кому обращаясь. — Ладно...
Растереть кожу, заставить мышцы расслабиться... не так трудно. Легкими пощечинами вернул на лицо краску. Целители умеют лечить... но тут не лекарство нужно. Этим умникам и в голову не придет взять лежащего без сознания и как следует потрясти...
— Пусти, — наконец-то ожил северянин. Дышал он прерывисто, с усилием. Взгляд немного блуждал, словно у лежащего кружилась голова, и растерянности в нем было больше, чем страха. Кайе фыркнул и отстранился.
— Живой?
Северянин, похоже, никак не мог понять, где находится и с кем говорит.
— У меня вся кожа горит...
Наконец он сообразил, кто перед ним, дернулся в сторону:
— Что ты сделал?
— Да ничего. Пытался заставить твою рыбью кровь бежать быстрее.
— Зачем?
— Хоть я помогу, раз больше ты никому не сдался.
Айтли, кажется, вспомнил, сказал:
— Моя сестра... ей было плохо.
— А сейчас?
— Кажется, лучше... Раз и мне тоже...
— Значит, это благодаря сестре ты очухался. Ну и валяйся тут дальше, — Кайе поднялся.
— Погоди... — Айтли был еще очень слабым. — Ты и вправду пытался помочь?
— Еще чего! Всего лишь не хотелось, чтобы ты сдох раньше времени.
— А! — лицо его стало странным. Будто ни одно выражение не могло на нем задержаться. — Что же теперь?
— Хватит с тебя на сегодня. А то и впрямь помрешь слишком быстро, — зло сказал Кайе и вышел.
Рынки в Астале не пустовали никогда, но, когда приходили вереницы грис с севера или с побережья, торговля оживала необычайно, на общих центральных рынках особенно. Ни разу не обходилось без ссор — то кто-то кого-то обвесил, то кому-то подсунули плохой товар — а может, возвели друг на друга напраслину. Стража в оба глаза следила за спорами и даже драки допускала порой, лишь бы нарушение порядка не выходило за пределы разумного. А так... кровь горячая, можно.
Все началось с перебранки, и скоро ссора катилась камнем с горы, увлекая за собой все новые и новые камни — слова и лица. Охрана упустила момент, когда обычная склока переросла в общую потасовку. Стражи покоя Асталы честно делали, что могли, но их оказалось попросту недостаточно здесь и сейчас. Край площади уже был охвачен пожаром — не тем, от которого загораются трава и ветки, но тем, который сжигает сердца и разум. Счастье, что здесь не было оружия на прилавках. Ремесленники не носили ножей, но пояса с медными пряжками засвистели в воздухе, отлитые мастерами звери и птицы заговорили на разные голоса, загремели бьющиеся на черепки глиняные сосуды и поднялась пыль под множеством ног.
— Али...
Он рванулся вперед, помня, что перекидываться нельзя и помня, что это — хоть не его люди, но люди его Асталы. И убивать нельзя. Отшвырнув двоих, оказался в гуще свары — и протяжно, по-звериному вскрикнул, чувствуя запах свежей крови. Плевать было, кто зачинщик — виновны все, кто очутился тут, в чьих руках покачивался пояс или топорщилась палка.
Он раскидал драчунов, испытывая наслаждение и ярость, и сожалея лишь об одном — все быстро закончилось. Будто булыжник швырнули в воду, взлетели брызги — и все. Со стонами расползались покалеченные, присмиревшие.
— Прекратить, — раздалось с запозданием.
Юноша вскинул голову, подался назад. Прищурился от яркого солнечного света. Перед Кайе возвышалась всадница на грис — Халлики, в сопровождении не сестры на сей раз, а одного из молодых родственников. Тонкая, словно лиана, черная на фоне солнечного диска — лица женщины видно не было.
— Ты вносишь смуту больше, чем зачинщики драки. Это не твой дом, чтобы творить все, что угодно.
Кайе встряхнул головой, раздраженно убирая с глаз упавшие пряди.
— Это мой дом.
— Ты можешь распоряжаться своими, не смей...
Тоненько взвизгнула грис, отшатнулась от узкой черной вспышки. Перед копытами кобылицы образовалась обугленная выбоина длиной в человеческий рост — в камне. Молодой спутник Халлики схватился за чекели, но женщина протянула руку, останавливая его:
— Не стоит.
Развернула грис, еще раз внимательно просмотрела через плечо на юношу — внимательно, по-птичьи клоня голову.
— Поосторожней.
Умчалась.
Когда Ахатта получил письмо от Халлики, Киаль как раз пришла навестить деда. И, движимая любопытством, попросила показать свиток. Отметила, как заметно осунулся дед, явно не в силах равнодушно принять неприятности. Тихонько выскользнула из комнаты и отправилась искать Къятту. Как назло, его не было дома — тогда Киаль велела оседлать грис и поехала к реке, помня — он говорил, что направится туда. Ей повезло — Къятту она встретила по дороге, и рассказала о свитке, встревоженная не столько письмом, сколько выражением лица деда. А Къятта молчал, не спеша обсуждать новости.
— Послушай, — она потянула за руку старшего брата. Тот нетерпеливо откликнулся:
— Что тебе еще?
— Пока ничего не случилось всерьез, но Семь Родов уже настороже и готовы любую оплошность воспринять как угрозу. Если он снова... Он вел себя хорошо, когда Чинья жила. А теперь все посыплется, да?
— Я не знаю. Я не могу найти ему еще одну Чинью.
— Но разве девушек мало? — спросила Киаль, не веря, что она это произносит.
— О! — рассмеялся Къятта, будто раскусил горький орех, — Этого добра пол — Асталы! О Чинье он... заботился на свой лад. Считал своей, понимаешь? Не игрушкой, а — своей. Верил, что и он ей нравится, что она щебечет с ним искренне. Замену — не примет, не поверит уже. Она ведь чуть наш Род не поставила под удар.
— И что теперь? Как ты...
— Тень не режут надвое.
Поглядел поверх головы Киаль и сказал совершенно спокойно:
— Чиньи нет. Новую игрушку ему уже не подсунуть. Отослать его пожить куда-нибудь на побережье нельзя, некому там за ним присмотреть — я нужен здесь. Если он снова перестанет владеть собой, я и сам не знаю, что будет.
**
Только что прошел дождь, неуверенный, первый, только лишь намекая на скорый приход обильных ливней. Наброшенная на плечи белая накидка из кроличьих шкурок отлично защищала от утренней прохлады — в комнате тоже было очень свежо. А недавно никакие накидки не оказывались нужны, даже на мокрой земле приходил спокойный сон, даже в горах не было холодно. Ахатта лишь недавно начал осознавать — прошла молодость, да и расцвет сил остался в прошлом. Так некстати...
Да, старость всегда подступает некстати, и все же хотелось бы передать власть и уйти на покой в мирные дни. Но о покое еще рано, еще никто не смеет заявлять о смене ведущего — ни свои, ни чужие.
— Ты пошутил насчет того, чтобы брать его к нашим караванам, надеюсь? Это стихия, оружие, но очень легко повернуть его против самих себя... — дед чуть развел в стороны ладони — искреннее недоумение. — Тем более сейчас, когда он неизвестно как снова себя поведет.
— Я предложил брать его лишь в охрану, не развлекаться нападениями. И сейчас он вполне в здравом рассудке, таньи. Слова сестер Икиари мало что значат. Он просто справился с устроившими свару на свой лад.
— Я видел след от его Огня на камнях. В здравом, говоришь? Надолго ли? После смерти Чиньи... А с Халлики понятно без слов. Она ищет способ, и не она одна.
— Я долго думал, таньи. Ты же не считаешь, что я не в своем уме? Другого выхода нет. Он взрослый уже, и леса ему мало. То, что мы делаем за стенами Асталы-города — всего лишь способ не разрушить все в ее стенах. Кауки начинают развлекаться вылазками с тринадцати. Остальные — немногим позже.
