Перемирие

Он расчесывал мои волосы, а я сидела, не шевелясь, и чувствовала себя кошкой, которой гладят спинку. Боги, до какой глупости могут дойти влюбленные, а ведь оба — стратеги. Запасы этих глупостей поистине неистощимы. Правда, мои волосы всегда привлекали мужчин, реакция дарсая вовсе не была для меня неожиданностью.

— Эй, что вы делаете? — раздался вдруг голос веклинга.

Я засмеялась, пригибая голову и закрывая глаза. Дарсай обнял меня и засмеялся вместе со мной.

— Чем вы занимаетесь? — продолжал удивляться веклинг, приглаживая растрепанные волосы обоими руками.

— Ну, все, — сказал дарсай, — заплетать тебе придется самой, я не умею.

— Это не сложно. Я тебя научу. Эй, давай-давай, не убегай.

Он поднялся было на ноги, но снова сел, услышав мои слова. Собрав мои распушившиеся волосы в хвост, он зажал их рукой и дернул назад, к себе, и прошептал мне в ухо:

— Будешь, надо мной смеяться, я тебе все волосы выдеру, — и еще раз дернул мои волосы.

— Ой, дай мои волосы, — сказала я с досадой, — Я сама заплету.

— Нет уж, — сказал дарсай, — теперь терпи. Так что мне делать?

— Раздели на три пряди и переплетай. Чтобы каждая прядь участвовала, по очереди. Нечего сложного. Я всегда могу заплести заново, если у тебя не выйдет.

— Что ты сказала?

— Эй, хватит! — закричала я, — Хочешь меня лысой оставить, что ли?

— Ладно. Ладно. Успокойся.

Веклинг, еле заметно улыбаясь, смотрел на нас.

— Sobone er? (Завидуешь?) — негромко сказал ему дарсай.

Веклинг улыбнулся шире, поежился, подтянул колени к груди и обнял их. Я смотрела на него, он смотрел на меня. Видно было, что он доволен, глаза его смеялись. Я улыбнулась ему и скорчила беспомощную мину, показывая, что деваться мне некуда.

— Где эта чертова веревочка? — сказал дарсай за моей спиной.

— Ты, что, потерял ее?.. — начала я, оборачиваясь.

— Все, нашел, — сказал он недовольно, — Сиди спокойно, я тебе все волосы так оторву.

Он что-то делал за моей спиной, и потом я почувствовала, как он отодвинулся от меня, и услышала, как он сказал:

— Все.

Я обернулась к нему. Дарсай улыбался, глядя на меня, но в улыбке его была изрядная доля ехидства. Я потрогала косу, перекинула ее через плечо и посмотрела на нее.

— Ты врал, что не умеешь, — сказала я.

— Ты так думаешь?

Вместо ответа я поднялась на ноги и плотнее запахнула плащ.

— Ну, что? — сказала я, — Пойдем дальше, или нет? Долго вы собираетесь сидеть?

— Ты торопишься? — сказал веклинг с опущенной головой, не глядя на меня (он расстегивал пояс, и пряжки у него зацепились одна за другую).

— Нет, — сказала я.

Внезапная грусть напала на меня. Далеко впереди и далеко позади не было ничего, одна сплошная равнина, я даже не могла понять, откуда мы пришли. В холодном сероватом свете полетели редкие снежинки. Чистый бесконечный простор окружал нас, и казалось, что отсюда нет выхода, нет путей, что во всем мире только это и осталось.

— И куда мы пойдем? — сорвалось с моих уст.

— За твоей судьбой, детка, — сказал дарсай, поднимаясь на ноги.

— Не говори так! — крикнула я вдруг.

Веклинг поднял голову и посмотрел на меня. Прекрасное его, усталое лицо выразило удивление. Я отвела глаза. Дарсай усмехался изуродованными губами, глядя на меня.

— Разве ты не чувствуешь этого, kadre espero? Разве ты не чувствуешь, — сказал он, — что твоя судьба близка, что с каждым шагом мы приближаемся к ней?..

Все это стало напоминать мне дурной сон. Таким странным был этот разговор, такой странной была уверенность дарсая. О, боже мой, свяжись со старшими Воронами, и рано или поздно ты окажешься в паутине дурных чудес и предзнаменований! Чего еще ждать от общения с теми, кто одной ногой уже стоит в других мирах?

— Моя судьба не здесь, и ты знаешь это, Karge Ramiro, Darsae. Ты это знаешь! Хватит морочить мне голову, Karge Ramiro! Ты — ты! — хочешь найти эту крепость, а вовсе не я! Ты знаешь, что я слышу ее зов, и пускаешь меня по следу, как собаку. Хочешь запутать меня, смутить мой разум?..

— Tzal, esdre! — сказал дарсай резко.

Я послушно заткнулась. Дарсай слегка наклонил голову, словно признавая мою правоту. Я смотрела на него и молчала. Я и сама знала, что права, но радости мне это не приносило. О, как мне надоела эта Кукушкина крепость! Я еще не видела ее, но я уже ее ненавидела, я уже устала от нее. До каких пор она будет портить мне жизнь, эта чертова крепость?! Вздрагивая, усталыми, растерянными глазами я смотрела на дарсая и молчала. Я чувствовала себя, как лань перед охотником: как бы ни была я быстра, мне не убежать от него, ибо он обладает особым могуществом и охотничьим ружьем. Дарсай еле заметно улыбнулся — моим мыслям, наверное. Отвернувшись от меня, он прошелся взад и вперед, опустив голову, и вдруг остановился передо мной и посмотрел на меня.

— Да, эта крепость нужна мне, — сказал он, — Но я вижу дальше, чем ты, тцаль. И я вижу, я знаю, что эта крепость — твоя судьба...

— Нет!

— Ты, — продолжал дарсай, — проживешь там всю жизнь и там умрешь...

— Нет! Я — Охотник, Karge, вот чего не изменишь! То, что ты видишь и знаешь, — ложь!

— Ты думаешь, я лгу? — сказал он, еще на шаг приближаясь ко мне.

Его глаза встретились с моими глазами.

— Так я лгу, по-твоему?

"Ты ошибаешься", — хотела сказать я, но это было еще глупее, чем предположение, что он лжет. Он не лгал мне, и он не мог ошибаться, это я пряталась от правды, не в силах принять ее. Я отвела взгляд и опустила голову. Я не показала бы своей слабости перед Вороном, перед другим Вороном, но он знал меня, он целовал меня, и он меня — все-таки — любил. Я опустила голову, и тут же его руки взяли меня за плечи, он притянул меня к себе, и я оказалась в его объятиях. Я закрыла глаза и всхлипнула.

— Не надо было мне говорить это...

— Нет, — сказала я, поднимая голову и вытирая выступившие слезы, — всегда лучше знать. Все, пусти меня, я успокоилась.

Он опустил руки и отступил на шаг, внимательными глазами глядя мне в лицо. Я улыбнулась ему.

— Ты должна закончить свои поиски, — сказал дарсай.

— Я знаю.

— Я тоже должен закончить свои поиски. И наши цели — твоя и моя — лежат в одном месте, и только ты можешь найти его. Ты поможешь мне? Lovino, Охотник, ты поможешь мне?

— Да, Karge, — сказала я, — я помогу тебе.

Он протянул руку. Я взялась за его пальцы и слегка пожала их. Соглашение было заключено.

Многому в этом мире еще не найдено объяснения. Мы знаем, отчего всходит солнце и отчего луна превращается в месяц, хотя не вижу, какой прок в этих знаниях. Мы знаем, как развивается государство, какие этапы оно проходит от зарождения до распада, но и в этих знаниях я тоже прока не вижу. Мы знаем, что раньше люди были обезьянами, а до этого — собаками, а до этого — рыбами, а совсем давно — малюсенькими существами, не видимыми глазу. Мы знаем многое, но еще больше не знаем. Человечество огромно, никто — ни Вороны, ни нильфы, ни истереи, ни один из нечеловеческих народов не превосходит его численностью. Человечество так велико, что может однажды заполнить весь мир, и другим просто не останется места. И как странно, что среди этого огромного человечества рождаются люди, способные чувствовать Воронов. Почему никто не чувствует нильфов, истерей или еще кого-нибудь? Я понимала бы еще, если бы такие дети рождались только у южан, это выглядело бы логично, ведь Вороны живут именно там, и только для южан представляют угрозу. Но я родилась на Севере, и множество Охотников тоже. В чем же тут дело, что же это за способность такая? И впервые я подумала: а может быть, дело вовсе не в Воронах? Может быть, это просто совпадение, что люди с такой способностью оказались в состоянии чувствовать приближение Воронов и угадывать их намерения? Наверное, в Воронах есть что-то созвучное этой способности.

И я думала: почему я слышу свою крепость? Так происходит у всех властительниц? Или это просто часть моей способности, позволяющей мне чувствовать Воронов и предсказывать будущее? Дарсай потребовал, чтобы я сосредоточилась, наконец, и указала точное направление. Он не сомневался в том, что я способна на это. Смешно, а мне даже не приходило в голову, что я могу сделать нечто подобное, пока он не заставил меня. Но он меня заставил.

Я сидела с закрытыми глазами, слушала, как поодаль тихо переговариваются Вороны, и пыталась представить, что именно мне нужно делать. Мне не знакомы были приемы сосредоточения и мысленного контроля, хотя кому-то может показаться, что это и есть точка моей опоры в этом мире. Я знала, что такие приемы существуют, и жалела, что никогда не интересовалась подобными вещами. Мне это как-то никогда и не было нужно. Зачем? Я чувствовала Воронов так же естественно, как и дышала, мне не приходилось учиться этому и даже совершенствовать мой дар, он совершенствовался сам по себе, без моего участия. И вот я сидела и думала: что же мне делать? Представить себе, что ли, эту дурацкую крепость?

— Нет, у нее не получается, — сказал дарсай.

Я услышала его легкие шаги. Он подошел ко мне, и я слышала, как он садится рядом со мной. Мои веки дрогнули.

— Нет, не открывай глаза. Просто послушай меня. Внимательно послушай, ладно? — я кивнула, — Ты делаешь неправильно. Расслабься, слышишь, и ни о чем не думай. Просто не думай и все. Ничего особенного для этого не надо. Ты же слышишь ее, я знаю, ты слышишь ее постоянно, ты просто не отдаешь себе в этом отчета. Представь, что ты ищешь Воронов, которые далеко от тебя.

Веклинг тоже подошел ко мне и остановился за спиной у дарсая. Я видела его так отчетливо, словно не сидела с закрытыми глазами. Да, дарсай был прав, я слышала ее, я слышала ее еще в Ласточкиной крепости и даже раньше, этот тихий зов также естественное вошел в мою жизнь, как ощущение Воронов. И так же, как я видела Воронов и слышала отголоски их мыслей, я увидела ее — свою крепость, которую жаждала и от которой отрекалась. Здание из серого камня, словно вырастающее из скалы, балкон, опоясывающее крепость, ряды высоких узких окон с черными решетками. Мощенный серыми плитами двор крепости, маленький кубик из серого камня с окошком и раскрытой дверью — караулку возле сломанных ворот. Тишина и опустошение царили в моей крепости. Я смотрела на нее и чувствовала, какая там тишина — даже страшно. Иногда слышен был порыв ветра или какой-нибудь зверек пробегал, не задерживаясь, ибо здесь не было ничего для него привлекательного — ни людей, ни остатков их пищи.

Я смотрела, и мне казалось, что эти древние стены говорят мне: "Иди же сюда, наследница Даррингов. Приди и снова заполни нас жизнью и людьми. Мы скучаем без женщин в серых шелках, ходивших по этим коридорам, мы скучаем без мужчин в сером и без детей в сером. И больше всего мы скучаем без женщин с золотистыми волосами. Они были такими разными, их было много, стань же одной из них. Иди же сюда. Позволь своим кудрям спадать на серый щелк. Присядь в древний трон крепости. Улыбнись. Лорель была печальной, Идри озорной, как девчонка, Мара была спокойной и ровной, приветливой со всеми, Лоретта была строгой. Пришла твоя очередь. Иди же сюда".

Я сидела с закрытыми глазами и молчала. Дарсай тронул меня за плечо. Я открыла глаза и взглянула на него.

— Долго я так сидела?

— Минут пятнадцать. Ну, что?

Я неловко пожала плечами и отвернулась. Он мог почувствовать то, что я переживала, и если не почувствовал, то я не собиралась ему рассказывать. Я поднялась на ноги, вздохнула, поплотнее запахнула плащ. Вороны смотрели на меня: дарсай все еще сидел, подогнув под себя одну ногу, а веклинг стоял рядам, засунув большие пальцы за пояс.

— Ну, что, — сказала я раздраженно, — мы пойдем или так и будем здесь сидеть?

— Ты найдешь ее? — спросил веклинг.

— Не знаю. Не знаю.

— Не знаешь? — спросил веклинг, поднимая бровь.

— Нет. Но если я найду ее, ты узнаешь первым.

Глава 12 Свершение.

На третий день пути это и случилось.

Становилось все холоднее. Мне казалось, что дрожь не покидает мое тело. Сыпался тихий редкий снег. Пейзаж абсолютно не менялся — все то же трещиноватое плато, и у меня начинало возникать ощущение, что мы заблудились, что мы просто кружим на месте.

Вороны совсем замучились. Их деревни, где они держат женщин и где они проводят свое детство, расположены уже в пустынной зоне; им и на берегах Черной речки климат кажется не самым теплым. А уж здесь... Страшная вещь — зима, а ведь еще и ноябрь не кончился. Даже феноменальная воронья выносливость не спасала. Они шли, опираясь друг на друга, еле переставляя ноги, спотыкаясь и об мелкие камешки, а то и вовсе на ровном месте. Когда кто-нибудь из них поднимал голову, я видела серо-синее лицо, ввалившиеся глаза, распухшие искусанные губы. И ни деревца, ни кустика, ни травинки — ничего, что сошло бы за топливо для мало-мальского костерка.

Я шла немного поодаль и замечала, что сама впадаю в какое-то полусонное состояние. То ли пейзаж на меня так действовал? Ведь ничего не менялось, только справа одна трещина, постепенно расширяясь, превратилась в извилистое ущелье, увы, безводное. Иногда я ловила на язык снежинки, но скоро прекращала это занятие. Как-то не совсем удобно, хотя Вороны не обращали на меня ни малейшего внимания. Да и снежинки были маленькие, никакой влаги от них, одна морока. Я без воды продержалась бы еще дней пять, Вороны, конечно, дольше, но они от холода загнулись бы раньше. Так что я шла и вдруг принималась хихикать про себя: умереть от жажды не в пустыне — в горах, да еще в середине ноября. Смех, да и только. А иногда я принималась вполголоса читать стихи. Особенно подходящими для меня этой местности мне казались эти строки:

Осенние птицы уже не летят

Над тысячью гор седых,

На тысячах троп не видать следов,

Снег заметает их,24-

и я повторяла их снова и снова, пока они не стали звучать так же бессмысленно, как заклинание.

По ту сторону ущелья плоскогорье сменилось скалистыми утесами. Они вырастали, как заросли: на опушке — низенькие кусты, но чем дальше ты заходишь в лес, тем выше становятся деревья. Так и эти утесы вырастали, пока я шла, все выше и выше. Я почти не обращала на них внимания — что интересного может быть в голых скалах? Но краем глаза я что-то вдруг заметила там, вздрогнула, повернулась в ту сторону. Поднесла руку к губам.

— Что случилось? — хрипло спросил веклинг.

— Постойте немного, ладно?

Они несколько секунд стояли, обнявшись, пошатывались и вдруг свалились на землю и замерли так, как груда тряпья. Но мне было не до них. Меня била дрожь. На расстоянии ста метров, на другой стороне ущелья, среди ржаво-серых крошащихся камней росло чахлое деревце лунного граната.

Я замерла на краю обрыва. Мне казалось, что я увидела — привидение. Это и было привидение, растительное привидение, ей-богу. Если бы оно растаяло в воздухе, как тают поутру остатки сна, я не удивилась бы ни капли. Я скорее ожидала этого. Казалось, оно совсем не подросло за прошедшие двадцать лет. Кривые обломанные ветви торчали в разные стороны, и красноватые мелкие, острой формы листья трепетали на ветру. Мелкие снежинки сменились вдруг большими хлопьями, и снег вдруг повалил водопадом, закрывая от меня мое наваждение.