Непобедимая и легендарная (Балтийский фактор 2)

Сначала обсудили Великую войну, на протяжении которой оба сражались против немцев. Потом Шарль спросил, знаком ли я с Тухачевским.

— Виделся несколько раз в прошлом году, он тогда армией командовал, а откуда вы его знаете? — спросил я, удивившись такому вопросу.

— Сидели вместе, — коротко ответил де Голль. Потом, видя моё недоумение, пояснил:

— В Верденской битве меня тяжело ранили. Я потерял сознание и оказался в плену. Подлечившись, много раз пытался бежать, но меня каждый раз ловили. В крепости Ингольштадт мы с Михаилом жили в одной комнате. Это он научил меня русскому языку.

— И как он вам показался? — спросил я у французского капитана.

— Сложное впечатление. Вроде храбрый, ордена получал и из крепости пытался сбежать, но в плен сдался, будучи даже не раненым. Грамотный и толковый офицер, но звёзд с неба определённо не хватал. Мне тогда казалось, что подпоручик — это его потолок. Как он у вас умудрялся армией командовать?

— Помощник у него был толковый. А армия маленькая. Меньше полнокровной дивизии. Да и командовал он, честно говоря, не слишком хорошо. Апломбу у него было много. И солдат не жалел.

— Да, — подтвердил де Голль. — Были у него в характере и фанфаронство, и безжалостность. На это мы ещё тогда обратили внимание. А сейчас он всё ещё воюет?

— В принципе, да. Басмачей в Туркестане гоняет. Но уже не армией, а полком. А вы сейчас чем занимаетесь?

— Поляков тактике обучаю. Но, как у вас говорят, не в коня корм. Очень гонористые они. Даже по нашим французским меркам. И дисциплину почти не признают. Каждый себя самым умным считает. Так что планирую в ближайшее время возвращаться во Францию.

— А сюда на переговоры как вас попасть угораздило? Вроде не капитанский уровень?

— Тут всё просто. Русский язык знаю. Пусть и не очень твёрдо, но лучше остальных кандидатов. И вот тут, — француз постучал себя по черепу, — кое-что имеется.

Мы могли бы ещё долго разговаривать, но Чичерин выглянул из дверного проёма и позвал подниматься наверх — перерыв закончился, и пора было приступать к работе над договором.

Теперь роли поменялись. Мы с Мясниковым и Пятаковым помалкивали, Падеревский и наблюдатели тоже почти не участвовали в обсуждениях. Основная дискуссия по черновому набрасыванию и последующему редактированию статей договора шла между Леоном Василевским, Эдуардом Леховичем и Георгием Васильевичем Чичериным. При этом чувствовалось, что наш нарком Иностранных Дел, как дипломат, на голову превосходит своих польских коллег. Они разве что в рот ему не смотрели.

С оттачиванием формулировок провозились до вечера. После лёгкого ужина мы проехали на вокзал, от которого кроме железнодорожных путей осталось одно название, посадили Падеревского с охраной в ожидавший его правительственный поезд — другие с польской стороны до Бреста пока не доходили, а сами отправились в крепость.

Там Георгий Васильевич удивил меня ещё раз. Он одновременно диктовал текст договора двум машинисткам. Одной на русском языке, а второй — на польском. Не пользуясь при этом никакими записями.

Полюбовавшись на его работу, я занялся закреплением согласованных нами границ на картах. Благодаря академии Генерального штаба и последующей службе преимущественно на штабных должностях, я в этом деле являлся не меньшим профессионалом, чем Чичерин на дипломатической ниве. Но закончил с чертёжными делами намного позже.

На следующий день мы все, за исключением Падеревского, который ещё не вернулся из Варшавы, вновь приехали во дворец Немцевичей. Рассевшись за столом в бальном зале, ещё раз просмотрели и обсудили между собой текст договора и закрепление границ на прилагаемых к нему картах.

Всё в полной мере соответствовало предварительным договорённостям. Вносить какие-либо правки в готовый текст, мастерски составленный Чичериным, никто из поляков не решился. Теперь нужно было дождаться решения Начальника Польши.

Падеревский приехал только к часу дня. Его встреча с Пилсудским оказалась результативной. Начальник Польши одобрил согласованную на переговорах линию разграничения и дал разрешение на подписание договора.

Чичерин предложил запечатлеть процедуру подписания для истории на фотографических карточках. Это предложение было горячо одобрено всеми переговорщиками. Послали автомобиль в Брестскую крепость за фотографами. Падеревский тем временем просмотрел обе версии договора, напечатанного на двух языках, и тоже не посчитал нужным вносить в них какие-либо изменения.

Мясников принёс папки для экземпляров договора и красное сукно, которым следовало перед его подписанием накрыть поцарапанную во многих местах столешницу.

Фотографов оказалось двое. Один из них приехал с польской делегацией, второго из Москвы привёз Чичерин. Москвич не знал польского языка, поляк — русского, но это им нисколечко не мешало.

У каждого из них имелись фотоаппарат, тренога, вспышка, ящик с фотопластинками. С момента появления в зале этой парочки власть переменилась. Для них высокие должности присутствующих не имели ни малейшего значения. Премьер-министр, нарком и председатели ЦИК республик мгновенно превратились в абсолютно бесправные объекты, мнение которых совершенно не интересовало этих творцов Истории.

Сначала нас рассадили вокруг стола, на котором в художественном беспорядке были разложены карты, стопки бумаги, карандаши и запечатлели процесс обсуждения положений договора. Потом стол накрыли сукном, поставили чернильные приборы, положили папки с текстом договора и прилагаемыми к нему картами. Вдоль длинной стороны стола посадили четверых подписантов. А дальше пошёл технический процесс, напрочь лишённый какой-либо торжественности: на двух языках подавались команды, вспыхивал магний, заменялись пластинки в фотографических аппаратах.

Покончив с подписанием, нас всех расставили вдоль одной из стен зала для группового снимка: четверо руководителей уселись на стулья, а все остальные встали в ряд за их спинами. Польский фотограф потребовал, чтобы де Голль подогнул ноги — мол, голова в кадр не помещается. Француз ответил на это, что если его лицо не войдёт в кадр, то он лично оторвёт пшеку голову. В результате треногу с фотоаппаратом отодвинули на полметра назад, а де Голля поставили в центр шеренги.

Напоследок фотографы запечатлели фасад дворца снаружи и сразу же укатили в крепость проявлять фотопластинки. После этого все дружно выдохнули, и Мясников пригласил нас спуститься на первый этаж, чтобы подкрепиться чем Бог послал, и немного пообщаться в неформальной обстановке.

В этот раз Бог послал не только закуску, но и выпивку. Графинчика с водкой, кстати, на столе не оказалось. Только четверть качественно очищенного, прозрачного, как слеза, самогона и кувшины с домашним вином.

Самогон оказался непривычным. Пах не сивухой, а яблоками и грушами. А на вкус вообще напоминал компот. Я никогда раньше такого не пробовал, поэтому поинтересовался у Мясникова, где он достал такое чудо.

— Не моё, — открестился Александр Фёдорович. — У Пятакова спрашивай, это он привёз.

— Георгий Леонидович, откуда этот нектар? — спросил я у киевлянина.

— На Карпатах гонят. Из сидра.

— Так рано вроде ещё? — удивился я словам Пятакова. — Не созрели пока яблоки.

— А это ещё прошлогодний, — пояснил председатель ЦИК Украинской республики.

— И вы его почти год в стекле держали?! — возмутился де Голль. — В дубовые бочки надо наливать. Тогда кальвадос получится! Следующий раз обязательно так сделайте.

— Не будет следующего раза, — удручённо поведал Пятаков. — С сегодняшнего дня Карпаты польские. Теперь к пану Падеревскому обращайтесь.

— Похоже, что погорячились мы, отдав Польше Карпаты, — пошутил я, опрокидывая очередную рюмку божественного напитка.

— Всё, поезд ушёл, — заявил ухмыляющийся Падеревский. — Если понравилось — обращайтесь. Нам для хороших людей ничего не жалко. Карпаты назад не отдадим, разумеется, но пару бутылок можем прислать с оказией.

— Михаил Степанович, вы на этот самогон сильно не налегайте, — прошептал мне на ухо Пятаков. — Настроение после него хорошее, голова светлая, а встать из-за стола может потом не получиться. Это очень коварный напиток.

— Спасибо, учту, — так же шёпотом поблагодарил я Георгия Леонидовича.

Чичерин самогон лишь пригубил, а дальше пил только вино, причём понемногу, поэтому до самого конца оставался почти трезвым. А поляки накушались настолько, что их пришлось выводить под руки. Падеревский при этом соловьём разливался про мир, дружбу и свободную торговлю. Я понимал, что это всё относится к категории пустых обещаний. Польшу не зря называли "Гиеной Европы". Сейчас она плотно наелась и некоторое время будет переваривать проглоченные куски. А потом всё вернётся на круги своя. Чичерин придерживался такого же мнения.

Пьяный человек не хозяин своему языку, поэтому в процессе застолья я узнал о наших гостях много нового. В частности, Льюис Нэмир проговорился, что авторство "Линии Керзона" принадлежит ему, а вовсе не британскому лорду, который просто присвоил себе перспективную идею подчинённого.

Вечером мы усадили польскую делегацию и наблюдателей на поезд, а сами отправились в крепость, чтобы в спокойной обстановке обсудить достигнутые результаты и договориться о дальнейших действиях.

Утром мы с Кроуном улетели в Москву.

Велика всё-таки Россия. На то, чтобы долететь от её западного рубежа до Москвы, нашему AEG C IV, высотному разведчику новейшей модификации потребовался весь световой день. С двумя посадками для дозаправки! А если придётся лететь во Владивосток? Пока там ещё белые, но это ведь ненадолго. Ездить по Транссибирской магистрали мне приходилось, поэтому я хорошо представлял себе тамошние масштабы. Значит, совсем скоро нам понадобятся самолёты, способные преодолевать очень большие расстояния. И тут волей не волей нам придётся сотрудничать с Веймарской республикой.

В Москве я провёл весь следующий день. Отчитался перед Лениным и Сталиным, потом решал вопросы в наркомате по Военным и морским делам.

Следующим пунктом назначения был Петроград. Там пришлось задержаться на несколько дней, потому что дел накопилось изрядно. Причём не только по доукомплектации Первой ударной армией особого назначения, но и связанным с производством сельскохозяйственной техники. От обязанностей комиссара по Военным делам Северной области меня тоже никто освобождать не собирался. Борис Позерн, являющийся моим заместителем на этой должности, работал по мере сил, но явно не тянул. Разгребать за ним пришлось много. Зато ночевать можно было дома. И это было здорово во всех планах. Рассказал детям про их бабушку и пообещал в следующем году отвезти на всё лето к ней на Дон.

К сожалению, всё хорошее имеет обыкновение очень быстро заканчиваться. Теперь мне предстояло лететь в Самару. Не напрямую, разумеется. Сначала в Москву для окончательного согласования планов осенней кампании, потом в Арзамас, Нижний Новгород, Казань и Симбирск. И только оттуда в Самару, где меня дожидались Лазаревич с Будённым.

.

Михаил Степанович Свечников, член Реввоенсовета Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, комиссар по военным делам Северной области, командующий Первой ударной армией особого назначения

На Восточном фронте, протянувшемся вдоль рек Тобол и Обь, уже более полугода не велось наступательных военных действий. С нашей стороны в его организационную структуру входили: первая армия Георгия Васильевича Зиновьева, вторая армия Василия Ивановича Шорина, третья армия Сергея Александровича Меженинова и партизанская армия Владимира Константиновича Блюхера. Нашим войскам противостояли три Сибирские армии под общим командованием Михаила Константиновича Дитерихса численностью более шестидесяти тысяч штыков и сабель и шестой Восточно-Сибирский корпус атамана Григория Михайловича Семёнова, в котором имелось свыше десяти тысяч штыков и сабель.

Дело в том, что решающего перевеса в силах, достаточного для организации мало-мальски масштабного наступления, не было ни у одной из сторон. Но красногвардейцы без дела бойцы не сидели. В частности, бойцы двадцать восьмой дивизии Владимира Мартиновича Азина, входившей во вторую армию Шорина, совместно с железнодорожниками Кобозева достроили железнодорожную ветку Казань — Екатеринбург. Это позволило уже в конце июля 1919 года перевезти по ней в Екатеринбург девятую армию Павла Ефимовича Княгницкого в составе четырнадцатой, шестнадцатой и двадцать третьей дивизий, усиленную двадцать четвертой "железной" дивизией Гая Дмитриевича Гая. Вместе с эшелонами этой дивизии в Екатеринбург следовали десять платформ с моими бронекатерами, флотилия которых перебрасывалась в реку Пышма, являющуюся правым притоком Туры, в свою очередь впадающей в Тобол.

Параллельно с этим через Уфу и Челябинск один за другим шли по Транссибу к Кургану эшелоны перебрасываемой с южного фронта десятой армии Александра Ильича Егорова. В неё вошли тридцать седьмая, тридцать восьмая и тридцать девятая стрелковые дивизии, а также двадцать пятая дивизия Василия Ивановича Чапаева.

В начале августа 1919 года Кроун организовал перелёт своего авиаполка, численность которого к этому времени за счёт новых самолётов увеличилась почти в полтора раза, в Челябинск. Все остальные формирования моей армии пока накапливались в Симбирске и Самаре, дожидаясь своей очереди.

В середине августа пришёл долгожданный приказ Михаила Васильевича Фрунзе о передислокации Первой ударной армии особого назначения в Курган и Челябинск.

До станции Чишмы дивизии Булацеля и Годовикова выдвигались Из Симбирска по Волго-Бугульминской железной дороге, а дивизии Лазаревича и Апанасенко — от Самары по Самаро-Златоустовской железной дороге. Мы с Будённым ехали на "Заамурце", двигавшемся в общей колонне позади первой бригады дивизии Лазаревича, возглавляемой Владимиром Сидякиным.

После Чишмы, где эти две железные дороги слились в одну (Самаро-Златоустовскую), моя армия собралась в колонну и двигалась через Уфу, Златоуст и Челябинск сплошным потоком, занимая оба железнодорожных пути.

До революции скорые поезда пролетали дистанцию от Самары до Кургана за одну неделю. Мне для того, чтобы пропихнуть по этому пути четыре особых дивизии, с большим трудом удалось уложиться в две. Поэтому до Кургана мы добрались только к первому сентября. К этому времени мы перестроились, выпустив вперёд дивизии Булацеля и Годовикова. "Заамурец" занял место ближе к главе колонны сразу после двух выдвинутых на её острие бронепоездов бригады Рахьи. К этому времени Кроун уже подготовил и оборудовал пункт подскока самолётов в Кургане и даже перегнал туда две эскадрильи.

Перед началом наступления Фрунзе провёл короткое совещание с командующими армиями, на котором довёл до них разработанный нами план, рассчитанный на стремительный рывок к Омску, где располагалась ставка адмирала Колчака, величающего себя Верховным правителем России.