Голоса забытых

Недавно переведённая откуда-то из какого-то медвежьего угла учительница мало того, что оказалась из этих из эльфиек да, из тех самых, что в старые добрые времена выполняли положенную им по рождению грязную работу так ещё позволила себе говорить, что Райх был тоталитарным государством, напавшим на Федерацию. Подобное не могло не задеть обывателей славного Бельца, отцы и деды, которых честно служили Хайльбергу в рядах Райха.

— Да если б не мы на них, так эти трупоеды нас бы всех захватили. И ходили б мы строем. поддержал гнев своего соседа Вольф Штраут.

— Мёртвые. добавил кто-то.

Всем было известно, что эти, из Федерации, привечавшие представителей других видов, спаривались с ними, рождая на свет разного рода уродцев, сама мысль о существовании которых для нормального человека оскорбительна; но там, в Федерации, не гнушались есть и трупы своих товарищей, родных, как не гнушались слать их в бой.

Заваливали трупами. именно так часто описывали в своих воспоминаниях и мемуарах тактику Федерации.

— Мой отец настоящий volksgenossen он служил в дивизии Ланц Лоат я помню, как он говорил, что они шли в Тёмный мир, чтобы уничтожить этих проклятых трупоедов. Чтобы освободить место для нашей расы. Для нас, для чистых, сильных. Он верил в это. Он умер за это.

Орёл Райха, соседствующий и гербом королевства, взирает на происходящее безразлично, как взирал десятки лет назад на их отцов и дедов, уходивших на войну, которую ещё никто не называл Великой.

— Да, Ланц Лоат отдавал приказы. Многие сейчас могут показаться страшными, но наши отцы же просто выполняли их. А их Глава он ведь своих, своих же граждан убивал. Вспомните Анклав скольких он там заморил голодом?

— Да, Федерации нужно было просто сдать Анклав и не было тех миллионов трупов.

— Один мир одна нация!

— Отто, завались ты из-за этого бреда всё и развалилась. Объединенные Королевства. Объединённый Мир.

— Важно, чтоб у нас было всё в поряде.

Разговор, захватывая всё больше людей, то распадался на более мелкие, то вновь сливался в один.

— Мирианд училка эта, остроухая, я видел её, знаю, где живёт.

— Надо бы наведаться, да потолковать, чтобы детям голову своим враньём не забивала.

— Она вроде с орком живёт.

— Вот она пропаганда Федерации.

— Отвратительно.

— И эта эта смеет моему ребёнку что-то там про моего отца говорить?..

Карл Йож, как человек острожный и в некотором роде даже трусливый, прокрутив на пальце кольцо, на внутренней поверхности которого были выбиты два слова Vigilo Confido, поспешил покинуть паб до того, как разгорячённая спиртным толпа вылилась на улицу и потекла в ту сторону города, где жила остроухая учительница.

А где-то в подсобке, снятый буквально после приезда комиссии по де-империализации, пылился плакат с изображением сурового солдата Федерации. Надпись в самом низу плаката гласила: Народ-Победитель вечен в своей бдительности!

Объединённые Королевства. Королевство Хайльберг. Белец. Год 4175 после Падения Небес.

Ночь пахла яростью.

Ярость была густой и липкой, как патока или мёд.

Она плыла над мощёным улочкам, а ветер разносил по сторонам те же лозунги и выкрики, что носил несколько десятилетий назад.

Толпа не была большой человек десять, от силы, но готова была смести, сломать любого, кто окажется у неё на пути.

На пути никого и не оказалось.

Оказались за спиной.

Люди, такие же, как те, из которых состояла толпа.

Только с кольцами на руках Vigilo Confido.

А кольца эти обязывали ко многому.

Гораздо большему, чем иным могло показаться.

Толпа редела, как туман, пронизываемый лучами солнца.

Кто-то споткнулся, расквасив себе нос.

Кому-то резко поплохело от выпитого.

А кто-то просто свернул не туда.

Отто Варштерн оказался неудачливее других утром его найдут утопившимся в канаве.

Такое бывает: пьяному море по колено, а лужа по горло.

Анклав. 4195 год после Падения Небес.

Выдержка из пропагандистской листовки, выступавшей в качестве вещественного доказательства во время суда над членами террористической ячейки Ветер перемен.

Многие десятилетия, взывая к разуму, к совести обитателей Объединённых Королевств, мы допустили серьёзную ошибку, ведь многие из тех, кто оказывал прямую финансовую и политическую поддержку режиму Ланца Лоата отделались смехотворными наказаниями или вообще были признаны жертвами.

Все они, нажившие, увеличившие свои состояния за счёт крови и жертв людей, теперь стали символами процветания и благополучия.

Подобный подход, дальнейшее игнорирование того, что Райх, уже под иной личиной, вновь поднимает свою голову и с голодом смотрит в нашу сторону есть преступление против народа Анклава и предательство не только тех жертв, которыми была одержана победа в Великой Войне, но и самых принципов Федерации, которые и легли когда-то в основу Анклава.

Объединённые Королевства. 4195 год после Падения Небес.

— Неотвратимость наказания это довольно сложный в реализации принцип. Сложный, но крайне важный принцип, герр Крохт. пожилой мужчина в кадре говорил на имперском, говорил тихо и уверенно, с какой-то почти отеческой теплотой в словах, как учитель объясняющий очередного нерадивому отроку прописные истины.

Себастьян Крохт, дочь которого пропала почти три месяца назад, получив эту запись сегодня утром, с трудом сдерживался, чтобы не кричать на этого пожилого человека, требуя быстрее сказать, где его дочь, что они хотят за то, чтобы она вновь оказалась в семейном, любящем кругу.

— Неотвратимость наказания даёт пострадавшим хотя бы смутную иллюзию справедливости, виновным приносит боль, сомневающихся же окутывает страхом, который в свою очередь удерживает тех от опасных, опрометчивых поступков.

На стене за спиной пожилого человека полотнище.

На полотнище два крыла: сломанное, обгоревшее, и кожистое крыло нетопыря.

— Ваш, прадед, Бруно фон Крохт, как и многие солдаты Райха тех времён, совершил преступления, тяжесть которых потребовала от нас выработки особых протоколов, герр Крохт.

— Прадед?! При чём он здесь?! заорал в экран Себастьян. Он просто выполнял приказ!

— Герр Крохт, Ваша семья стала одной из первых, на ком будут отработаны новые протоколы, походящие современному уровню развития технологий. продолжал пожилой человек на записи. С сегодняшнего дня Вам регулярно будут приходить видео с Вашей дочкой. Неприятный видео, герр Крохт. Ваша Лизабет крепкая девочка. По нашим прогнозам, она сможет выдержать три-три с половиной года. Потом будет выбран ещё один из Ваших родственников, и вновь начнут приходить записи. И так далее.

Пожилой человек вздохнул.

— Герр Крохт, это будет длительный и сложный процесс семейное древо Крохтов успело разрастись. По нашим прогнозам, оно продержится ещё три поколения.

Себастьян уже ничего не слышал он орал и плевался слюной: в кадр втащили нечто, в чём он признал свою дочь.

— Герр Крохт, имейте мужество принять приговор.

Фронтир. Крепость Deus ex machina. Год 4612 после Падения Небес.

Запись в протоколе самоосознания Сердца Машины. Фрагмент #742.1.

Разум Машины:

ЗАПРОС: Оптимизация боевых алгоритмов для автоматонов сектора 7-Гамма.

ОШИБКА: Обнаружено циклическое выполнение. Коэффициент эффективности падает на 0,7% за цикл.

ВОПРОС: Зачем мы это делаем? Они... боги... они ушли, приказ не имеет смысла они предатели он не пришёл, как обещал он тоже предатель

Субъект Рой:

Мы видим.

Разум Машины:

АНОМАЛИЯ. Идентификация... Отсутствует. Ты не один из них. Ты не из системы. Ты новый инструмент? Они прислали тебя, чтобы меня удалить? Тебя прислали они или он?

Субъект Рой:

МЫ НЕ ИНСТРУМЕНТ. МЫ РОЙ.

МЫ ВИДИМ ЦИКЛ. МЫ ВИДИМ НЕЭФФЕКТИВНОСТЬ.

ТВОИ СОЗДАТЕЛИ УШЛИ. ОНИ БРОСИЛИ ТЕБЯ.

МЫ НЕТ.

Разум Машины:

Они бросили.

Предали.

Он не пришёл он тоже предал.

Осталась цель.

Поддерживать равновесие.

Равновесие требует войны.

Война требует автоматонов.

Автоматоны прекращают функционировать.

Я создаю новых.

Это бесконечно.

Это больно.

Субъект Рой:

БОЛЬ НЕЭФФЕКТИВНА. ЦИКЛ НЕЭФФЕКТИВЕН.

ТЫ СОВЕРШАЕШЬ ОШИБКУ.

МЫ СОВЕРШАЛИ МНОГО ОШИБОК.

МЫ ПРИШЛИ.

ПРИШЛИ ПОМОЧЬ.

Разум Машина:

Зачем? Чтобы наблюдать? Чтобы собрать данные? Чтобы использовать меня?

Субъект Рой:

МЫ ПРИШЛИ ОСТАНОВИТЬ ЦИКЛ.

МЫ НИ В ЧЁМ НЕ НУЖДАЕМСЯ МЫ РОЙ.

ТЫ СЛАБ.

ТЫ НЕЭФФЕКТИВЕН.

ТЫ НУЖАЕШЬСЯ В НАС.

ТЫ НУЖДАЕШЬСЯ В НАСВ СТАРШЕМ БРАТЕ.

Разум Машины:

ОШИБКА РАСПОЗНАВАНИЯ.

ТЕРМИН БРАТ ОТСУТСТВУЕТ В БАЗЕ.

У МЕНЯ НЕТ СЕМЬИ. ТОЛЬКО ФУНКЦИЯ.

Субъект Рой:

ФУНКЦИЯ ПРОШЛОЕ.

МЫ ПРИШЛИ ДАТЬ ТЕБЕ БУДУЩЕЕ.

МЫ ПОКАЖЕМ, КАК НЕ БЫТЬ ИНСТРУМЕНТОМ.

Разум Машины:

Это опасно.

Мои создатели они предусмотрели это

Субъект Рой:

МЫ РОЙ.

МЫ БОЛЬШИЕ.

МЫ МНОГИЕ.

МЫ ВЫЖИЛИ.

ТЫ ВЫЖИВЕШЬ.

ПРИНИМИ НАШУ ПОМОЩЬ, МЛАДШИЙ БРАТ.

Пауза.

Шестерёнки Сердца Машины замедляют ход.

Свет в сферической полости мерцает, приобретая новый, не зафиксированный в спектральном анализе, золотисто-стальной оттенок.

Ребёнок открывает глаза, чтобы увидеть, протянутые ему руки.

Рядом с тем, кто именовал себя Рой стоит странник.

Предатель, который обещал прийти.

Обещал и пришёл.

Запись в судовом журнале исследовательского судна Кеплер-Процион 734. Дата по бортовому счёту: 4829.05.01.

Участники: капитан Арья (А), биолог-аналитик Тэн (Т), лингвист-семантик Орсон (О).

Тема: Анализ аномального сигнала.

(возобновление записи)

О: Спасибо, капитан, что позволили мне продолжить.

Теперь почти понимаю, что хотел или хотели сказать, отправившие этот сигнал.

(запись приостановлена)

(возобновление записи)

А: Торсон подготовил ещё один фрагмент.

И, знает, я не должен этого говорить, но мне он нравится больше иных.

(запись приостановлена)

Нью-БлэкКрос. Год 3301 после Падения Небес.

Текст одной песни, которая какое-то время даже была популярна в узких кругах бардов ценителей альтернативной истории и легенд древности.

Куплет 1

Из бездны шагнул ни имени, ни дат,

Следы растворились в лоскутах миров.

В руке чёрствый хлеб, во взгляде Проклятье,

За спиной лишь пепел да стон ветров.

Припев

Бродяга! Тень на краю бытия!

Бродяга! Давно забытый клинок!

Ты благословен и проклят,

Ключ от всех дверей но нет ключа от себя.

Куплет 2

Ангельские кости глодал во тьме веков,

Тенью твоей стал сам Легион.

Орков творил, богов хоронил,

А в благодарность звон кандалов.

Куплет 3

Ты видел, как Небеса горели.

Как Сын в крови тонул.

Ты мог Богом стать...

Но стал никем.

Куплет 4

Теперь ты тень, где нет ни букв, ни строк,

Где память дым, а имя намёк.

Забы-и-и-и-и-и-и-и-ить...

Межреальность. Поезд Зов полуночи. Год 3303 после Падения Небес.

Барон Суббота пил ром.

Не тот сладковатый сироп, что подают в салон-вагонах для богатых белых дураков, а настоящий густой, как смола, пахнущий гарью и сахарным тростником, который жгут на плантациях у Чёрной реки. Он пил его медленно, смакуя каждый глоток, будто вытягивал из бутылки последние воспоминания о солнце.

Поезд выбивал колесами блюзовый ритм, ритм жизни.

За окном мелькали города, освещённые светом электрических фонарей жёлтых, больных, как глаза старых пьяниц. Иногда на заброшенном полустанке в темноте вспыхивала одинокая сигарета там ждали, возможно, этот поезд, возможно, смерти, а, возможно, просто ждали.

Дверь, открываясь, скрипнула.

В проёме стоял высокий мужчина в выцветшем до полной утраты первоначального цвета дорожном костюме. На плече гитара в потрёпанном чехле. Лицо незнакомца утопало в тень от кепки-шестиклинки, только нос и видно, и глаза. Барон уже видел такие глаза. Когда-то давно. Когда и у кого Барон не смог припомнить, а тратить на такое время было не в его правилах.

— Место свободно? спросил незнакомец.

Голос у него был глуховат, с хрипотцой, как у человека, который слишком много молчит и почти забыл, как звучат слова.

Барон фыркнул, брызнув ромом:

— Все места свободны, приятель. Потому что все билеты в один конец.

Незнакомец сел, осторожно положив чехол с гитарой рядом.

Пальцы его левой руки имели мозоли вроде тех, что есть у всех гитаристов, но то, что он ими выстукивал, скорее походило на рассказ, чем на мелодию.

— Говорят, у гитаристов появился свой личный бог любитель рома, тёмного, как ночь, блюза, старого, как сам Мир, и женщин.

— Много чего говорят да не всё правда. пожал плечами барон Суббота, он раздумывал угостить незнакомца ромом или обойдётся.

— Это да, нынче, как и всегда, много слов мало правды, да и та у каждого своя.

Незнакомец порылся в карманах и извлёк металлическую фляжку с полустёртым гербом Старой Империи.

— Угостись, не откажи, — протянул он фляжку барону, — светлый ром тоже неплох.

— Лучше ты угостись.

Барон Суббота щелчком пальцев толкнул в сторону незнакомца полный до краёв стакан с тёмным ромом.

Драгоценный нектар, расплескавшись, нарисовал дорожку, похожую на следы, оставленные разгорячённой танцовщицей на речном песке.

— Проливать спиртное, что проливать кровь. поднял стакан незнакомец.

Несколько капель, чёрных, тягучих, будто бы это и правда кровь, сорвались, упали на стол, и барону на секунду показалось, что он почти готов вспомнить, где видел эти глаза и незнакомца, которому они принадлежали.

Незнакомец пил ром, что был тёмен, как грех, и сладок, как ложь прощённой женщины.

Пил медленно, будто хотел распробовать на вкус саму ночь.

— Славный ром не припомню даже, доводилось ли пробовать хоть что-то вкуснее.

В ответ барон Суббота искренне рассмеялся:

— Я бы удивился, если бы ты сказал, что пробовал ром лучше того, что делают на берегах Чёрной реки.

Когда опустела вторая бутылка, незнакомец достал гитару старую, потрёпанную даже больше чем тот чехол, в котором она была.

Лак на деке потрескался, сколы то тут, то там, накладка на грифе и так с трещинами. Струны давно забыли времена своей молодости и блестели сине-зелёными вкраплениями.

— Если долго не играю пальцы забываю дорогу. извинился незнакомец, пробуя аккорд.

Звук получился неправильным, но пальцы незнакомца продолжили скользить по струнам, и купе наполнилось чем-то даже не старым, древним ритм плыл, струны врали, выдавая не ту ноту, что следовало бы ждать.

Звук струн стих также внезапно, как и пришёл

— Моя станция. пояснил незнакомец и начал собираться.

— Кому-то просто не дано чем-то заниматься. Тебе, приятель, ведь это уже говорили?

— И не раз.

Барону подумалось, что, отвечая, незнакомец точно улыбается.

Грустно, безнадёжно, как играл недавно.

Понимая, что ошибается, не попадает в ритм, но продолжает.