— Отто. А почему мы почти не предохраняемся?
— Сама говорила, неделя до и неделя после месячных — безопасно, — угрюмо ответил он.
— А ты мне не верил.
— Я этого не говорил. И всяких болячек бояться, мне кажется, не стоит. Ты в порядке, я тоже. Я медосмотры прохожу по нескольку раз в сезон...
— И ты всегда со всеми неделя после и неделя до?.. — сварливо и несколько неясно спросила она, но Отто понял и ответил обстоятельно, как всегда:
— Нет. Я никогда и ни с кем без резинки. Почему с тобой — даже не знаю. Но это так.
— Ты со мной обо всем забываешь? — довольным тоном спросила она. Он покосился на нее и ухмыльнулся — она выглядит точь-в-точь как кошка, слизавшая сливки.
— Именно так. Обо всем забываю. А ты чего не напомнишь?
— А я тоже забываю обо всем.
Он прибавил звук, играла какая-то очень красивая баллада — мужской голос пел про < сны, чередуясь с великолепными гитарными соло. Рене помолчала, потом тихо спросила:
— Отто, а что будет, если я... забеременею?
'Ужас. Это будет кошмар', — подумал он, но вслух натянуто сказал:
— В любом случае, я не оставлю тебя одну с последствиями.
Аборт, подумала она. Вот он о чем говорит. Очень мило — организует все на высшем уровне, убедится, что все в порядке... Да что это за бред?! У нее вчера кончились месячные, она не беременна, и надо таковой и оставаться. Следить, чтобы больше ни одного незащищенного контакта не было, и все будет хорошо.
Отто в это время подумал то же самое — пока все в порядке, и, если он ни разу не подкатит к ней без резинки, все и будет в порядке.
Она молчала с несчастным видом, на этот раз молчание было обоим в тягость. Наконец, он спросил, стремясь поменять тему:
— Что это за песня?
— Ингви Мальмстин — 'Dreaming'. Тебе нравится?
— Да.
— Мне тоже.
Рене сидела на колченогой табуретке на довольно чистой, но ужасающе неуютной кухне, обставленной разнокалиберной старомодной мебелью и древней кухонной техникой. Она была совершенно голая, если не считать резиновых темно-синих мужских шлепанцев для душа и золотистой резинки для волос, собранных в хвост на затылке. Отто стоял у плиты и жарил мясо, при этом выглядя воплощенной мечтой любой женщины, наградой за праведную жизнь. Он был в одних джинсах — эти были еще более тертые и задрипанные, чем те, которые он держал в качестве 'выходных'. Те были хоть и линялые и кое-где рваные, они все же были приличные по сравнению с этими, которые были не только тертые, ветхие, обтрепанные, но и обладали вполне солидной дырой на самом причинном месте. Еще они были ему слегка великоваты и все время сползали, обнажая длинные паховые мышцы спереди и верх ложбинки между ягодицами сзади. Голые ступни и торс, светлые волосы завязаны в неаккуратный хвост. Господи, он был так хорош, что Рене забыла обо всем на свете, любуясь им. Даже о том, что...
— Где чеснок, поваришка?
Да, даже о том, что он просил ее почистить головку чеснока и разделить на дольки.
— Ой, — сказала Рене.
— Ты не справляешься со своими обязанностями, поваришка. Придется тебя или оштрафовать, или наказать, или уволить. На первый раз позволю выбрать самой.
— А ты ничего не путаешь? Ты меня посадил тут и велел тебя вдохновлять. Вот я и вдохновляю.
— Не борзей, поваришка. Чеснок мне тоже нужен.
— Я не поваришка, а твоя муза, черт тебя подери!
— Как зовут музу кулинарии?
— Рене Браун, — сообщила она и ехидно улыбнулась при виде луковицы, которую он положил на разделочную доску. — Ага, давай. Мне не терпится увидеть, как ты плачешь.
— Обломайся, — Отто снял с крючка на стене старые горнолыжные очки и надел на себя. Она уже давно их заприметила и недоумевала, что они делают на кухне. — Я могу перерезать килограмм лука, и ничего мне не будет.
— Ловко придумал, ничего не скажешь.
— Пользуйся, дарю тебе ноу-хау. Можешь даже роялти не платить.
— Спасибо, добрый дядя.
Он готовил замысловатое блюдо, которое называлось 'Жаркое Ури'. Рене оставалось только удивляться тому, насколько здорово у него получалось все, за что он брался — в том числе, готовка. Он не задумывался над тем, что делает, не сверялся с рецептом, каждое движение было точным, уверенным и сдержанным — он явно чувствовал себя на кухне как рыба в воде. Когда она сказала, как это классно, что он умеет готовить, он даже немного удивился: 'Я просто люблю вкусную еду'. По его мнению, это все объясняло.
Отто закончил с луком, снял очки и начал резать капусту. За незашторенным окном было темно, светилась реклама Кока-Колы на одной из соседних крыш, подмигивала и переливалась разными цветами вывеска ресторана, закрепленная вертикально на торце дома напротив. Дождевые капли стучали о жестяной подоконник — Рене подумала, что она не была в Цюрихе больше недели, и такое чувство, что все это время тут не переставая лил дождь. Ноябрь. У Отто чертовски неуютно дома, мебели действительно почти нет, не говоря уже о такой роскоши, как шторы на окнах или хотя бы одно зеркало, кроме маленького в ванной, но она все равно была так рада, что они здесь, у него.
Когда они подъезжали к городу несколькими часами раньше, между ними висело неуютное, напряженное молчание — тот разговор о предохранении и беременности дался обоим тяжело. Если бы оба не хотели друг друга так сильно, все вполне могло закончиться прямо тогда — если бы он отвез ее домой на Фрибурплатц, а сам отправился к себе... и она бы потом часами ждала его телефонного звонка... Но получилось по-другому. Она упомянула обещанный филе-миньон, а он спросил, как она готовит, и вскоре они уже заспорили о том, с чем получается вкуснее — с грибами или с цуккини, потом разговор плавно перетек на баранину, и выяснилось, что Отто знает кучу способов готовки баранины и готов ей продемонстрировать любой хоть сейчас! И они приехали к нему домой, заехав по пути в 'Кооп' и закупив все продукты, нужные для кулинарных таинств.
На самом деле, из всей мебели, которая у него была, добрых слов заслуживала только кровать. Огромный антикварный сексодром темного дерева с причудливо вырезанным изголовьем. Отто арендовал эту квартиру у кого-то из своих приятелей, которому она досталась в наследство от дяди. После дядиной смерти всю мебель из квартиры вывезла какая-то благотворительная организация, а кровать просто не смогли разобрать и оставили на месте. Отто поселился тут в шестнадцать, только приехав в Цюрих, и не придумал ничего лучше, чем раздобыть кое-что из мебели на блошиных рынках. Да он и не мог себе позволить ничего иного по своим тогдашним финансам. Вот и обходился шкафом без дверки, креслом без подлокотника, исцарапанным письменным столом (на которым к тому же ножом было вырезано неприличное слово) и обшарпанной книжной полкой. Рене подколола его, предположив, что он сам вырезал неприличное слово на столе (он охотно согласился) и предложила поехать и купить хотя бы диван в гостиную (его слегка передернуло, и она не поняла, почему). Посуда у него была, наверное, тоже с барахолки — все чистое, но ужасающе разномастное, старое и безобразное. Чего стоил хотя бы этот ужасный ковшик, в котором Отто сварил изумительный кофе — именно такой, как им обоим нравилось: горячий, как ад, крепкий, как проклятье, восхитительный, как грех их прелюбодеяния, черный, как ночь.
— Хватит грезить, женщина! Я все еще жду чеснок!!!
В его глазах искрилась добродушная насмешка.
— Упс, — сказала Рене, встала с табуретки и подошла к нему, оглядывая стол в поисках упомянутого чеснока. Почистить его было делом одной минуты, а ей сейчас хотелось несколько иного. Ей хотелось обнять Отто — она прильнула к его спине, обхватила руками его за талию и прижалась щекой к его сильному плечу. Как же сильно она его любила! Как же она хотела понять его, жить его жизнью, чувствовать его чувствами, мыслить его мыслями, и как сильно ей была нужна его любовь! А он был как ветерок — вот он здесь, а в следующий момент его уже нет, он уже в сотне километров отсюда, его не поймать, не укротить, не приручить... Иногда ей казалось, что она как-то ухватила что-то, поняла, что он для нее больше не тайна за семью печатями, но в следующий миг понимала — нет, она совсем его не знает... он непредсказуем, непостижим, он — Отто Ромингер. Что это значит — быть Отто Ромингером? На что это похоже? Каторжный труд на тренировках, мощный стимул и тяга к успеху, огромное честолюбие и сумасшедшая работоспособность, страсть к адреналину и к игре, всеобщее восхищение и обожание, и одиночество, и закрытость, и независимость. И — все?
— Чеснок, — пробрюзжал он, впрочем без особой настойчивости, и она поняла, что его сейчас занимало — под ее руками напряглись твердые мышцы его живота и бедер, дыхание чуть участилось, и будто бы даже чуть повысилась температура — Рене терлась сосками об его спину, и он завелся тут же. Безо всяких колебаний он выключил горелку и повернулся к ней:
— Ну все, попалась, Браун.
— Ага, — Она обхватила ногой его бедра, прижимаясь к нему и целуя его в губы. Возможно, сейчас они снова окажутся на этом офигенном сексодроме, на котором уже успели пообниматься едва войдя в квартиру.
Нет. У него были другие планы.
— А вот мы проверим, выдержит ли вот этот стол... — Отто уложил ее прямо на кухонный стол, раздвинув в стороны все, что там лежало — овощи, мясо, баночки и подложки с сушеными и свежими специями, разделочную доску, пару ножей, бутылку с шоколадным кремом и такую же с ванильным (эти бутылки не участвовали в готовке, но пригодились с кофе. Рене улыбнулась ему, лежа на спине и обхватывая ногами его бедра.
— Выдержал. И что дальше, шеф?
— Дальше? — он призадумался, улыбнулся. — Дальше приступаем к десерту. Шоколадно-ванильному.
— Как это?
— Вот так. — Он взял ванильный крем и выдавил холодную запятую на ее левый сосок. Потом шоколадную — на правый.
— Ты сладкоежка?
— Лакомка, — охотно согласился он и обильно украсил обоими кремами ее живот и бедра.
— И теперь будешь облизывать? — с любопытством спросила Рене.
— Нет, суну тебя в духовку.
— Остряк ты у меня.
— И большой гурман.
— Большой — это уж точно, — многозначительно согласилась Рене и, обвив ногами его бедра, рывком притянула его к себе. — Я тебя хочу, большой гурман.
Он ухмыльнулся и сильным, резким ударом, как они оба любили, вошел в нее:
— Какая похотливая девка.
— О-ля-ля, поваренок, — повернувшись на каблуках домашних туфель, Рене уперлась кулачком в бедро и прищурилась: — Я точно помню, что просила тебя порезать цуккини.
— А вот и нет! Ты просила сначала снять футболку. Потом штаны. Потом...
— Тогда налей мне вина. — Рене через плечо посмотрела на него и чуть не облизнулась. На нем были только часы и больше ничего, и он вальяжно развалился на кухонном диванчике. В ответ на ее просьбу он дотянулся до бутылки белого вина, которое она использовала для маринада, и плеснул немного в мерный стакан. Пригубил сам, передал ей.
— Хоть ты и ленивая морда, мне очень хочется для тебя готовить, — промурлыкала Рене.
— Правильно, — согласился Отто. — Чтобы я и дальше так старался, меня надо хорошо кормить.
Сегодня был последний выходной, и они проводили его дома у Рене, на Фрибурплатц: благо, Артур был у Макс. Завтра Отто в 8 утра должен быть на тренировочной трассе. Хорошо, что всю неделю он должен тренировать именно специальный слалом, потому что слаломная база была совсем недалеко от Цюриха, и можно возвращаться домой каждый вечер. Тренировочные базы скоростных видов находились намного дальше, ближайшая — в Санкт-Моритце, а его любимые тренировочные трассы — ближе к итальянской границе, в Церматте.
Вчерашнее жаркое Ури получилось потрясающее, несмотря на то, что в процессе готовки они несколько раз прерывались — сначала занимались любовью на столе, потом он слизывал с нее крем, а она — с него, потом пошли в душ вместе, в результате чуть не сожгли мясо, но все же конечный результат был замечательный — баранина просто таяла во рту, нежная и ароматная. Рене вспомнила, как Отто добавлял в кастрюлю специи — сначала смешивал и грел в ладонях, и затем ссыпал, растирая между пальцами — потом его руки восхитительно пахли розмарином и орегано. Ночь они провели на его огромном сексодроме. А утром собрались и поехали к ней, потому что она тоже хотела поразить его своими кулинарными талантами.
Квартира Рене была и больше, и несоизмеримо более уютная и удобная — все было продумано и спланировано для максимального комфорта: удобная и красивая мебель, мягкий свет, любовно подобранные шторы и декор, восхитительная посуда. Это был дом, убежище и то место, куда хотелось возвращаться, в то время как жилище Отто было скорее опорной базой, куда он наведывался время от времени по необходимости. Он не знает, что такое дом, — думала Рене. — Неужели у него никогда не было настоящего дома? И сейчас, глядя, как он кайфует на диване, она понимала, что без него ей уже нигде не будет хорошо и уютно. Она мечтала создать для него дом, но... у ветра не бывает дома. Ветер — он свежий и свободный, вольный и неукротимый, и ему вовсе не хочется куда-то возвращаться.
Он шикарно потянулся и улыбнулся ей откровенно похотливой, нахальной улыбкой:
— Твоя очередь что-нибудь с себя снять.
Вообще-то на ней была только старая очень короткая джинсовая юбчонка и пара домашних туфелек на каблуках, но без задников, с умилительными цветочками на ремешках. Волосы она заплела в косу, чтобы не мешали.
— Хорошо, — Рене скинула с ног туфельки и осталась босиком.
— Я имел в виду этот кусок вытертой тряпки, — сообщил Отто, указав глазами на ее юбку.
— Кто бы говорил! По сравнению с твоими обносками моя юбка — просто образец высокой моды.
— Высокой — это точно, — согласился Ромингер. — Подол действительно высокий — даже попу не полностью прикрывает.
Рене вздернула носик:
— Если ты не сильно занят пусканием слюней, порежь, пожалуйста, цуккини, нерадивый поваренок.
Филе миньон — более капризная штука, чем жаркое Ури, его можно испортить, даже если передержать его на огне несколько лишних секунд. Поэтому Рене начала жарить стейк уже после того, как закончили заниматься любовью. И тоже получилось очень вкусно.
На следующее утро Отто сам сварил кофе, разбудил Рене. Кофе (по-ромингеровски вкусный, черный и такой крепкий, что в нем можно было топить чертей в аду) они пили в постели вместе, между парой быстрых заходов. На этот раз Отто вспомнил про резинки и гордился собой невероятно. Только, к сожалению, вчера с вечера забыл, и вроде бы не один раз. Было всего шесть часов утра, а в восемь он уже должен был быть на старте тренировочной трассы, причем до этого нужно успеть заехать домой и переодеться в комбез и взять всю нужную амунягу, которая у него в Цюрихе.
Сонная Рене пробормотала:
— Тогда я тоже пойду в универ. А то меня еще отчислят за прогулы. Что тебе приготовить на вечер?
Он понятия не имел, что будет вечером. Хотя... почему бы и нет. Конечно, он приедет к ней. Черт, шесть утра, он уже пару раз ее оприходовал, и все равно охота еще.
