Мещерский Городок и прилегающая к нему территория (будущее Касимовское ханство) располагались в той части Рязанского княжества, которая носила название «Мещерские места», «Мещера». Ее статус в договорных грамотах оговаривался особо:
…А что Мещерскаа места, что будет покупил князь велики, дед твои, Олег Иванович (великий князь рязанский в 13 501 402 гг. — Б. Р.), или отец твои, князь Велики Федор Олгович (великий князь рязанский в 1402—1427 гг. — Б. Р.), или вы (великий князь рязанский Иван Федорович, 1427—1456 гг. — Б. Р.), или ваши бояре, и в та места тебе, великому князю Ивану, не вступатися, ни твоим бояром, знати ти свое серебро и твоим бояром830.
Как видим, несмотря на то что «Мещерские места» в свое время были приобретены рязанскими князьями, к моменту договора (1447 г.) эти места являлись собственностью московского великого князя. При этом подчиненность местного населения верховному сюзерену — московскому великому князю — была еще далека от завершения:
Если князи мещерские (предводители местных племен — мещеры и мордвы. — Б. Р.) не учнут мне, великому князю (Василию II. — Б. Р.) правити, и тебе (рязанскому великому князю Ивану Федоровичу. — Б. Р.) их не приимати, ни в вотчине своей их не держати, ни твоим бояром, а добывати ти их мне без хитрости по тому целованью831.
Таким образом, «Мещерские места» являлись «вотчиной» московского великого князя832. Об этом говорят и договорная грамота Василия II с польским королем и великим князем литовским Казимиром IѴ (1449 г.)833, а также договорная грамота Ивана III с великим князем литовским Александром Казимировичем (Ягеллончиком)834. Подтверждают это и более ранние документы835, самый первый из которых относился к 1382 г.836.
Однако ряд данных дипломатической переписки Москвы с Крымом говорит нам об индикаторах включенности Мещеры в мир позднезолотоордынских государств, позволяющих увидеть по сути двойную юрисдикцию этих земель. Покажу это на примерах последовательного ряда фактов.
Дипломатические источники содержат информацию о том, что татарское население Мещеры (Касимовского ханства), в лице прежде всего представителей крупных мусульманских феодальных кланов со своими людьми, до ликвидации ближайших татарских ханств и упрочения границ Московского государства обладало правом свободного отъезда. При этом ясачное население оставалось на месте — им, по всей видимости, распоряжался верховный сюзерен в лице московского великого князя837.
Когда в 1474 г. разбиралось обычное для Средневековья дело о «грабеже» московских купцов на территории Кафы, кафинцы предъявляли ответные претензии о таком же «грабеже» на территории Московии — «что их пограбили царевичевы казаки (касимовские казаки. — Б. Р.)». Великий князь Иван III отвечал:
Ино яз к вам и первее сего приказывал, царевич (имеется в виду второй правитель Касимова Данияр бин Касим (1469—1486 гг.). — Б. Р.) великого царя род Тахтамышев, а уланов и князей и казаков у него много; как к нему приежжают люди многие на службу, так от него отъежжают люди многие (выделено мной. — Б. Р.); и нам почему ведати, хто будет ваших купцов пограбил? А у нас тот грабеж не бывал838.
В этих строчках явно проступают элементы автономности Мещеры — великий князь дает понять кафинцам, что не несет ответственности за то, что происходит на территории юрта. Вряд ли можно представить себе, чтобы так же московский правитель мог говорить о происходящем на территории русского удельного княжества. Видна здесь и включенность данной территории в мир степной политики через взаимный отъезд и приезд татарской знати: совершенно беспрепятственно, без предварительного согласования с верховным сюзереном данной территории — московским великим князем, татарская феодальная элита перемещалась из татарских независимых позднезолотоордынских государств (Крыма, Казани, Ногайской Орды, возможно, и других юртов) в вассальный татарский юрт на смежных территориях Рязани и Москвы.
Некоторые приближенные сначала крымского, а затем касимовского хана Нур-Даулета бин Менгли-Гирея, действительно, как приезжали, так и отъезжали из, Мещеры в Крым и обратно. В 1504 г. крымский улан Али уехал в Касимов, разгневавшись на старшего брата839. В этом же году его старший брат, улан Верю, умер. Менгли-Гирей просил отпустить из Касимова Али и писал Ивану III:
И иные слуги его и ясачники его порожжи стоят. А он бы слуги свои взял и малой свой ясак ел, да тем бы жил840.
Живший в Касимове представитель клана Аргын князь Мардан потом переехал в Крым. Право Мардана на отъезд не вызывало сомнений. Иван III писал Менгли-Гирею:
Похочет Мардан князь к тебе ехати и мы его к тебе отпустим841.
Выехавший из Крыма в Касимов сын мирзы (впоследствии князь) Удема (представитель клана Мангыт) позже снова думал вернуться в Крым. Крымский хан Менгли-Гирей просил (или требовал?) Ивана III в 1502 г.:842[185]
Мангыт Удемов мырзин сын в Городок поехал, и нынеча сюды (т. е. в Крым. — Б. Р.) ехати мыслит… И ты (Иван III. — Б. Р.) бы Удемова сына, которой в Городке живет, с тем с моим слугою с Суунчеем пришлешь, то мое слово и прошенье инаково не учини, Удемова сына пришли.
Также и соглашение 1508 г., заключенное с Абд ал-Латифом бин Ибрагимом, оговаривало в качестве особого условия возможность свободного отъезда и приезда на службу в Мещерский Городок представителям четырехклановой системы Крыма843.
Интересно, что иногда отъезд-приезд знати в Крым из Касимова и обратно происходил без санкции и ведома правителя Мещерского юрта, который о некоторых случаях мог просто не знать: сношения между Крымом и Москвой по поводу феодальной знати Касимовского ханства в ряде ситуаций шли напрямую между правителями Крымского ханства и Московского государства, минуя «посредников» в виде вассального Москве хана Касимова. Так, в посольстве от хана Менгли-Гирея к Ивану III от ноября 1491 г. послы говорили от имени хана:
Да говорили о Мардане о князе (см. выше. — Б. Р.), чтобы деи его пожаловал князь велики отпустил, а Нурдовлат бы деи царь не ведал (выделено мной. — Б. Р.)844.
Как видим, московские князья приглашали к себе не только Чингисидов, но и представителей второй — бекской (княжеской) страты — потенциальных карачи-беков, чтобы рассчитывать на них впоследствии.
Иногда в Касимов попадали и сейиды[186]. К примеру, в «памяти» послу в Крым Василию Григорьевичу Морозову от 1509 г. (время правления в Крыму Мухаммед-Гирея I бин Менгли-Гирея и Василия III в Москве, когда вынужденная «дружба» предыдущих правителей стала достаточно быстро уходить в небытие) говорится о «Хозяк-сеите» (сейид, «наш богомолец») и «Казы-Мансыре»:
А нечто вспросит царь (Мухаммед-Гирей. — Б. Р.) о Хазяк-сеите: о чем князь великий ко мне Хозяк-сеита не отпустил? И Василью молвити царю: государь наш (Василий III. — Б. Р.), господине, Хозяк-сеитю на то давал волю, как он похочет, а ведомо то и Магмедше-князю[187]; и он похотел служить у нашего государя, и государь наш, господине, и жалует его. А как, господине, он у нашего государя, и он слуга государю нашему, да и тебе; там у тебя хто, и он тебе слуга, да и государю нашему слуга.
А вспросит царь Василья о Казы-Мансыре, и Василью говорить: Казы-Мансырь, господине, бил челом государю нашему, чтобы его отпустил ко царевичю в Городок; и князь великий, господине, по его прошению, отпустил его ко царевичю, и жалует его, господине, государь наш, да и царевичю потому же, как наперед того его жаловали846.
В первом случае речь идет о верховном сейиде разрушенной Менгли-Гиреем в 1502 г. Большой Орды Хаджи-Ахмеде («Хозяка»), который вместе с бежавшими с ханом Шейх-Ахмедом большеордынцами оказался вначале в литовских владениях847, а затем — на подконтрольной Москве территории (очень вероятно, что в Касимовском ханстве). Судя по всему, он пожелал остаться в Московском государстве — в Касимове. Этот сейид пользовался одинаковым почетом и в Большой Орде, и в Крыму. В 1515 г. его уже не было в живых848.
Характерна следующая фраза документа: «А как, господине, он у нашего государя, и он слуга государю нашему, да и тебе (выделено мной. — Б. Р.)», где как бы проступает мысль о двуединстве сюзеренитета над данным лицом как Крыма, так и Москвы (после попадания в Московское государство). Представитель крымской знати оставался подданным Крыма, но находился во власти Москвы. Позже хан объяснял, для чего он просит сейида у великого князя: «где у него (сейида Хозяка. — Б. Р.) братья были, да все отошли, а юрты их порожни»849, то есть в результате смерти или отъезда его крымских родственников некому управлять крымскими улусами данного сейида.
Второй случай свидетельствует о крымском выходце, представителе клана Ширин «Казы-Мансыре», который сменил сюзерена с крымского хана на касимовского султана Джаная крымской династии тех же Гиреев, под патронатом великого князя[188]. Данное действие не вызвало внутреннего протеста ни у лица, его совершившего, ни у его старых (крымский хан), ни новых (касимовский султан и московский великий князь) патронов.
Есть некоторые опосредованные данные о наличии права отъезда и у самих касимовских правителей. Обещая в 1515 г. «опочив» для крымского султана Ахмед-Гирея бин Менгли-Гирея в Московии, Василий III обещал принять Ахмеда с детьми и со всеми людьми, обещая ему и свободный отъезд в случае его желания:
А приехати тебе к нам и твоему сыну и всем твоим людем и отъехати от нас доброволно без всякие зацепки851[189].
В 1515 г. место «опочива» не оговаривалось, но в декабре 1517 г. Ахмеду была обещана Мещера852.
Крымский хан Мухаммед-Гирей I бин Менгли-Гирей напоминал Василию III в 1517 г.:
Ано из Мещеры люди шли к нам служити, а от нас в Мещеру853.
Так постоянно шел отъезд и приезд высшей прослойки населения позднезолотоордынских государств из одного в другое, в том числе и в вассальные Москве.
Это обоснованно — этнические процессы, происходившие в татарских государствах в XѴ — сер. XѴI вв., не были изолированными, не протекали в рамках лишь отдельных ханств. Перед нами совершенно необычный социальный механизм, сложившийся еще в рамках Золотой Орды854. Этот механизм, изначально сформировавшийся в татарской политической сфере и предназначенный для «внутреннего татарского пользования», благодаря нахождению одного из позднезолотоордынских юртов — Касимовского ханства — на территории Московского государства, вовлекал Москву посредством своего татарского анклава в мир Степи, мир татарской географии и политики практически буквально.
Неудивительно, что подобные исторические нюансы логически приводили к тому, что в 1517 г. крымский хан Мухаммед-Гирей воспринимал Касимов как свой «юрт» — «а из старины тот юрт наш»855, заявлял хан заменявшему посла подьячему Мите Иванову856[190]. Так же воспринималось Касимовское ханство и крымской знатью: в 1516 г. крымский мирза из клана Ширин Бахтияр бин Довлетек писал Василию III:
…сам гораздо знаешь, что Мещерской юрт государя моего царев (выделено мной. — Б. Р.)857.
Когда в 1512 г. Василий III посадил в Касимове представителя враждебной Крыму большеордынской династии («Намоганского юрта»), это вызвало общее возмущение в Крымском ханстве. Крымские беки гневно вопрошали московского князя:
Над Нур-Довлатовыми и над Касымовыми слугами на нашем юрте недруга нашего сына Шаг-Влияра, того ли тебе пригоже, взяв, держати?858
Клан Ширин, занимавший в Мещере по знатности и по влиянию первое место среди других четырех кланов, имел к ней особо ревнивое отношение. По преданию, когда-то именно Ширинами была покорена Мещера. В родословной князей Мещерских содержится информация о том, что «князь Ширинской, Бахмет Усеинов сын, пришел из Большие Орды в Мещеру и Мещеру воевал и засел ее»859. В связи со сменой династии в 1512 г. Ширины начали по сути настоящую локальную войну против Москвы, двинувшись в поход на Мещеру860. Мухаммед-Гирей писал Василию III в 1517 г.:
…а что наши люди летось и нынеча Мещеру воевали, и за то яз и вперед не имаюся, хоти яз с братом своим с великим князем буду в дружбе и в братстве, ино мне самому на Мещеру не думати, и хоти и детей своих уйму, а людей ми своих не мочи уняти: пришли на меня землею все, что им меня не слушати в том.
А Ширины опричь меня здумали, что им вперед Мещера воевати, за то что нынеча на Мещере наш недруг, а из старины тот юрт наш (выделено мной. — Б. Р.).
И нынеча брат мой, князь великий, о чем у меня на Мещеру не просит брата или сына; …и толко то по старине не будет, и то всегды быти воеваной Мещере.
А ведь мы ведаем, что нынеча на Мещере не человек, и людей в Мещере бесерменьи (мусульман. — Б. Р.) нет никого, ино не у кого жити, и то б брату моему, великому князю, внятны мои речи были. А колко о том царевиче не пишу к великому князю, и он ко мне не отпишет.
А то пак слыхано ли, что бесерменину бесерменин бесерменина в полон взяти, ино наши люди и бесерменью в полон поймали в Мещере, а того у нас и в писанье нет, что бесермена продати, а наши люди мещерскую бесерменью и попродали, а все тому рняся, что не наш род на Мещере государь… А князи городетцкие и мне приказывали, и не одинова, чтоб наш род был им государь861.
По всей видимости, после смены династии в Касимове (крымской на большеордынскую) значительная часть касимовской знати крымского происхождения отъехала обратно в Крым — «и людей в Мещере бесерменьи нет никого, ино не у кого жити». Москва в этом процессе, судя по всему, не принимала никакого регулирующего участия.
При походе Ширинов на Мещеру в плен бралось не только русское население (опять-таки Москва хранит молчание по вопросу убыли податного населения), но и мусульманское, на что сетует крымский хан как на вынужденную меру.
Видимо, какая-то часть верхней страты населения Касимова — «Нур-Довлатовы и Касымовы слуги» — «князи городетцкие» — представители четырехклановой позднезолотоордынской системы карачи-беков, аффилиированных изначально с пришедшим из Казани Касимом и выехавшим из Крыма Нур-Даулетом (Ширины и, возможно, другие кланы) и их люди, была недовольна сменой династии в Касимове и хотела возвращения Гиреев.
