Записки неинтересного человека (часть 1)

В 1968 году меня соблазнили, и я перешел заведовать кафедрой по совместительству в Московский Энергетический институт, бросив — стыд и позор на мою лысую голову! — Физтех. Опыт работы в МЭИ был крайне полезным — понюхал я, что называется, вузовского пороху: интриги, подставки, забюрокраченность... Поэтому, когда Николай Пантелеймонович позвал меня обратно и даже предложил быть заведующим его кафедрой, я, не раздумывая, бросился в "альма-матерные" объятья. Сам Бусленко пошел заведовать кафедрой в "Керосинку" — Нефтегазовый институт имени Губкина.

* * *

Что Бусленко особенно умел, так это рассказывать анекдоты по подходящему случаю. Я знаю много анекдотов, но из того, что рассказывал Бусленко, в основном все были мне незнакомые. Я даже подозревал, что он их иногда импровизировал. Например, такой случай.

Был банкет по поводу защиты второй докторской диссертации Игоря Николаевича Коваленко. Дело в том, что Игорь сначала, работая у Бусленко в военном НИИ в Бабушкино, защитил диссертацию на ученую степень доктора технических наук. Тогда ему не было еще и тридцати.

Рассказывали, что Андрей Николаевич Колмогоров как-то пошутил, имея в виду Коваленко, что первоклассный математик должен иметь ученую степень по математике. Не знаю, правда это или миф, но не прошло, по-моему и трех-четырех лет, как Игорь защитил блестящую диссертацию на доктора физмат наук по теме буквально ортогональной его первой технической диссертации. Честно говоря, я не знаю другого такого столь неординарного случая. Но ведь не зря Борис Владимирович Гнеденко, как-то будучи в гостях у меня в Вашингтоне, сказал, что Игорь Николаевич один из самых талантливых и любимых его учеников, а ведь было у него учеников далеко за сотню!

Одним словом, был банкет в ресторане гостиницы "Украина", на котором было человек тридцать-сорок. Мы с Бусленко сидели рядом. Дошло дело до анекдотов.

Я рассказал следующий анекдот: Идут по улице Лондона Джон и Билл, видят, лежит дохлая лошадь. Джон говорит: "Билл, помоги мне отнести эту лошадь ко мне домой". Билл без вопросов помогает затащить лошадь на 12-й этаж по лестнице, поскольку в лифт лошадь не входит. В квартире Джон просит Билла помочь ему положить лошадь вверх копытами в ванную.

Садятся пить кофе. Билл, наконец, спрашивает: "А зачем все это?" — "А ты все еще не догадался?! Сейчас минут через пять с работы придет Мэри и скажет: "Мальчики, я пью кофе с вами! Вот только вымою руки!" А потом она выскочит из ванной с криками: "Ой! В ванной дохлая лошадь!" А я ей отвечу: "Ну, и что?"" -"Ха-ха!.."

Все весело смеются. После небольшой паузы Николай Пантелеймонович спрашивает меня:

— А вы знаете продолжение этого анекдота?

— Нет. — Отвечаю я. Бусленко продолжает:

— Приходит Мэри и на самом деле говорит: "Мальчики, я пью кофе с вами! Вот только вымою руки!". Она вскоре возвращается и спрашивает: "Ну, где мой кофе?" Пьет кофе. Джон ерзает от нетерпения и удивления. Он спрашивает: "Мэри, а неужели ты не видела, что в ванной лежит дохлая лошадь?!" Мэри, вскинув невинные глазки, отвечает: "Ну и что?.."

Этого продолжения я никогда не слышал. А если услышу сейчас, то буду уверен, что это почти наверное рассказанное кем-то из тех, кто был тогда на банкете. Сам анекдот я знал еще со школьных времен, а ведь с тех пор прошло к тому времени лет двадцать пять, а продолжение я услыхал впервые!

* * *

В последний год жизни Бусленко довольно много лежал в Академической больнице по поводу язвы желудка. Зная мои связи с Сибирью, он попросил достать облепихового масла, которое было страшным дефицитом. Я достал это масло более коротким путем (по московскому блату) и быстро доставил его ему. Мы — сотрудники его бывшей кафедры и лаборатории — навещали его каждый день по очереди.

Однажды мы прогуливались с ним по двору клиники. У него была интересная привычка держать спутника под руку, причем буквально в "стальном захвате". Ты шел буквально туда, куда он вел, отклониться не было никаких шансов. Я еще думал: каково это женщинам?

Он предложил мне тогда участвовать в "тараканьих бегах" в Академии не по Отделению Механики и Процессов Управления, а по Отделению Математики. Он сказал:

— Вас хорошо знает Андрей Николаевич Колмогоров. Виктор Михайлович Глушков вас высоко ценит. Анатолий Алексеевич Дородницын даже выдвигал вас по Отделению механики. С Юрием Васильевичем Прохоровым, я слышал, вы катались на горных лыжах. Вас и ваши работы хорошо знают многие академики-математики в МГУ, Стекловке и на Физтехе... У вас здесь шансов намного больше, чем в Отделении Механики и процессов управления. А я бы провел дополнительную подготовительную работу.

Мне, конечно, лестно было все это слушать, но я заметил, что у меня нет математического образования, это раз, а во-вторых, как я буду после этого смотреть в глаза своим фактическим учителям-математикам — Гнеденко, Беляеву и Соловьеву?

Последний раз я видел Николая Пантелеймоновича за день до его кончины. Было так непривычно его видеть лежащим. За день до того, потеряв сознание, он упал и ударился зубами о спинку кровати. Но все же улыбка с его лица не сходила, хотя было понятно, что это дается ему не просто.

На следующий день взволнованный Володя Манусевич сообщил мне дрожащим голосом, что Николая Пантелеймоновича не стало...

Сагды Хасанович Сираждинов

С Сагды Хасановичем Сираждиновым я познакомился у Гнеденко. Они были очень дружны: оба были учениками Колмогорова и давно друг друга знали. Я узнал Сираждинова, когда тот был уже Вице-президентом Узбекской Академии наук.

Каждый раз, когда я приезжал в Ташкент, я приходил к нему и его очаровательной жене в гости. Однажды он позвонил мне в Москву и пригласил в Ташкент к себе на домашний банкет по случаю его 60-летия. Я не мог пропустить такой возможности, нашел какой-то повод полететь в Ташкент и в положенный день был у Сираждиновых.

Подарок я ему приготовил весьма специфический. Сагды Хасанович коллекционировал игральные кости. В его коллекции было несколько десятков всевозможных кубиков из различных стран. Были и пять разноцветных двадцатигранных японских костей которые я привез ему еще раньше из Киото. На них были выгравированы цифры от 0 до 9, и они могли служить для генерации пятиразрядных случайных чисел.

На этот раз я вез ему одну большую кость, выточенную по моему заказу на одном их авиационных заводов. Размера она была огромного: сторона была сантиметров семь-восемь. Но главной особенностью этой кости было то, что на всех шести ее гранях было выгравировано по шесть луночек: как ни кинь, а все получишь шестерку — самое счастливое число на игральных костях.

На домашнем банкете я прочел стихотворный тост-посвящение, объясняющий смысл шести шестерок на гранях, и преподнес Сагды Хасановичу блестящий металлический кубик. Юбиляр был в восторге.

"Игорь забери, пожалуйста, этот кубик обратно. Будем считать, что ты мне его еще не подарил! Завтра будет заседание Президиума нашей Академии наук, где меня будут поздравлять. Приходи с этой игральной костью и со своими стихами. Преподнеси мне этот подарок еще раз там".

Я так и сделал. Действительно, успех был необычайный. Сагды Хасанович отлично сыграл изумление и восторг. Он подготовил остроумное алаверды. Словом, наш с ним спектакль удался на славу.

Интересные эпизоды

IFAC... I fuck!

Собственно, для тех кто знает, что IFAC (читается АйФАК) представляет собой сокращение названия Международной Федерации по Автоматическому Контролю, уже смешно. Но я расскажу коротенькую историю, "имевшую место быть" в действительности.

Однажды, где в середине 70-х годов теперь уже прошлого столетия, Москва проводила одну из двухгодичных международных конференций IFAC. Как и положено, все было организовано с должной помпой: лучшие гостиницы, машины для гостей, встреча всех прямо при выходе из самолета...

В Шереметьево один за другим приземляются самолеты, доставляющие в столицу нашей Родины заморских гостей и европейскую научную знать...

В центре огромного зала стоит с иголочки одетый молодой человек с небольшим плакатиком, на котором скромно написано буквами среднего размета "IFAC". Видимо, не надеясь на свой плакатик, он приятным баритоном кричит: "Ай фак! Ай фак!". (По-английски воспринимается, как "Я трахаю! Я трахаю!" )

Прибывающие, в основном англо-говорящие, смотрят на него с интересом и улыбкой. А одна дама приятной наружности и еще вполне приятных лет произносит: "What a service!" ("Вот это обслуживание!").

Вскоре вокруг молодого человека собирается-таки заметная толпа зарубежных участников конференции, что приводит остальную массу публики только в еще большее изумление и даже смятение...

Студенты-аспиранты

Отлучение от аспирантуры

Физтехи приходили на базовую кафедру на третьем курсе, сначала на два дня в неделю, потом больше. Но уже на третьем курсе был зачет по НИР — научно-исследовательской работе. Задачки обычно давались достаточно простые, зачет по НИР был, как правило, чистейшей формальностью.

И вот, появляется у меня студент, фамилии не помню, да она и не важна. Даю я ему тему для НИР. Проходит полгода, он о чем-то меня спрашивает по теме работы, я отвечаю. Проходит еще полгода — пора сдавать курсовую работу, обычно страничек на 5-10. Он приходит ко мне и так мило, вроде бы стесняясь, говорит мне, что не совсем понял постановку задачи, поэтому ничего не сделал.

Жаль мне стало бедолагу, не оставлять же его без стипендии: поставил зачет. А ходила обо мне слава, что я жалостливый и при всей своей требовательности в общем-то мягкий человек.

На следующий год тому же студенту даю для НИР ту же проблему, слегка ее расширив и углубив. Опять проходит год. Опять в конце года он сообщает мне, что не до конца понял задачу, но дал мне уже какие-то свои записи, которые я за отчет по НИР принять никак не мог. Я был страшно зол, ругался, а он, потупившись, сидел и ... высидел очередной зачет. Как говорится, стыд пройдет — зачет останется!

На пятом, уже преддипломном курсе история повторилась! Тут уж я совсем озверел и зачет ему не поставил. Можете себе представить: студент не получает зачет по НИР на пятом курсе! А без этого не начнешь диплом писать!

Буквально через два-три дня звонит Проректор МФТИ по учебной работе (имя-отчество позабыл напрочь) и приглашает срочно приехать к нему. Что делать — начальник, хошь не хошь, а ехать надо.

Приехал, вхожу в кабинет проректора, а тот чуть ли не с кулаками на меня:

— Это что же вы делаете, товарищ Ушаков? Вы же позорите МФТИ!

— Вы о чем?

— Приходил ко мне студент имярек и сказал, что вы не поставили ему зачет по научно-исследовательской работе!

— Но он ничего не сделал.

— Какая разница?! Это вообще первый подобный случай в истории МФТИ! Как мы теперь будем выглядеть в глазах Министерства Высшего образования?

— Действительно, это безобразие. Но я думаю, что студент имярек уже достаточно наказан.

— Вот и поставьте ему зачет, на чем инцидент исчерпаем.

— Но я не могу этого сделать, пока не получу отчета по НИР от студента имярек!

— В таком случае ваша кафедра будете наказана: ни в этом, ни в будущем году вы не получите ни одного аспирантского места!

Студент тот в результате не пострадал: ему оформили по какой-то липовой справке академический отпуск и перевели на другую базу, где он получил липовый зачет по НИР, а потом и диплом написал.

Меня, правда, тоже наказать не удалось: я пошел поплакаться в жилетку ректору Физтеха академику Олегу Михайловичу Белоцерковскому, с которым мы были достаточно хорошо знакомы (я, правда, больше знал его брата, Сергея Михайловича, по работе в экспертном совете ВАКа, где председателем был замечательный мужик — профессор Академии имени Жуковского Василий Иванович Тихонов). Олег Михайлович отменил распоряжение своего зама.

Таким образом, и волки (проректор по отношению ко мне и я по отношению к студенту) и овцы (я по отношению к проректору и студент по отношению ко мне) остались живы, здоровы и накормлены до отвала.

"Выпьем за балшого матэматыка!"

Были мы с Таней в Тбилиси, где я оппонировал одному из аспирантов Ильи Сардионовича Микадзе — руководителя Тбилисской школы надежности.. Руководитель был хороший, аспирант был хороший, даже работа была хорошая, а уж банкет был просто очень хороший. Цветистым тостам не было конца: за аспиранта со всем его "гинекологическим деревом" (а был он из какой-то грузинской древней знати, то ли пра-пра-правнук славной Царицы Тамары, то ли внучатый пра-племянник Шоты Руставели), потом алаверды аспиранта, за научного руководителя, потом алаверды научного руководителя... Дошла очередь и до "тостирования" первого оппонента, то бишь, до меня.

Перед этим тостом, сидевший напротив типичный пиросманиевский грузин — с усами, с пузиком, с густыми бровями — спросил соседа:

-Хто руководытэл?

— Профессор Ушаков, известный московский математик...

— В чем матэматык?

— В теории вероятностей...

Спрашивавшему было невдомек, что я сижу напротив, на расстоянии вытянутой руки и все прекрасно слышу. Постучав ножом по бутылке с боржоми тот человек встал и произнес:

— У мэна эст тост за крупного, я бы сказал, крупнэйшего московского матэматыка — прафэсора Ушакова.

Он оглядывал весь стол в надежде найти в чьих-то глазах ответный сигнал: "Да-да, это я Ушаков!". Но смотрел он вдаль налево и вдаль направо, а на меня и не взглянул. Он продолжал:

— Вы все харашо знаете научные труды прафесора по вэроятностям... — Фамилию он второй раз произнести не рискнул, видимо уже забыл. — За славу нашей савецкой науки, за уважаемого профессора!

Тут мне пришлось встать, и мы встретились глазами. Он немного сконфузился, но это быстро прошло. Вот так, не будучи никогда математиком, я сразу стал "крупнэйшим"!

* * *

Когда мы с Таней возвращались в гостиницу "Сакартвелло", то были уже очень хороши. Гостеприимные хозяева довезли нас, конечно, до самой гостиницы, прощание было такое, будто нас провожали в космическое путешествие на Марс или Венеру...

Когда мы вошли в вестибюль гостиницы и пошли к роскошной, как в каком-нибудь дворце, лестнице, ведущей на второй этаж, раздался зычный мужской голос: "Стойте! Стойте!" Мы были настолько "под парами", что даже испугались: а вдруг нетрезвых не сажают в космический корабль, отправляющийся на Марс?

Мы замерли, как вкопанные. К нам бежал добродушный по-тараканьему усатый старикан, размахивая чем-то в правой руке, как парламентерским флагом. Он подбежал к лестнице сбоку и протянул снизу вверх большой ломоть лаваша: "Ребятки, попробуйте! Вкусный хлэб! Ишшо тёплый!" Мы поблагодарили и продолжили неверной походкой путь к своему номеру.

Казалось, что после всех этих шашлыков-машлыков, цыплят табака, сациви и лобио уже ничто не может уместиться в наших утрамбованных желудках... Ан, нет! Хлеб оказался настолько душистым, вкусным, мягким и почти горячим, что мы весь его съели с риском для жизни...