Удушье

Между мной и фарами — очертания тысячи людей без лица. Всех людей, которые считали, что любят меня. Которые думали, будто вернули мне жизнь. Испарившаяся жизненная легенда. Потом одна рука поднимается с камнем, и я закрываю глаза.

Из-за того, что не дышу, у меня на шее набухают вены. Лицо краснеет и наливается жаром.

Что-то глухо бьет в землю у моих ног. Камень. Бьется еще камень. Еще дюжина. Сотней больше ударов. Камни грохочут, и земля трясется. Камни врезаются друг в друга вокруг меня, и все кричат.

Это мученичество Святого Меня.

Мои глаза зажмурены и слезятся, фары сияют красным сквозь веки, сквозь мою собственную плоть и кровь. Сквозь мои слезы.

Еще больше ударов в землю. Земля трясется, и люди кричат от усилий. Еще больше тряски и грохота. Больше ругани. А потом становится тихо.

Зову Дэнни:

— Братан.

Все еще с закрытыми глазами, шмыгаю носом и прошу:

— Скажи мне, что там творится.

И что-то мягкое, хлопчатое и не особо чисто пахнущее смыкается у моего носа, а Дэнни командует:

— Дуй, братан.

И потом никого нет. Почти никого.

Замок Дэнни, — все стены обрушены, камни сбиты и раскатились по сторонам при тяжелом падении. Колонны повалены. Все колоннады. Пьедесталы опрокинуты. Статуи разбиты. Каменные обломки и куски раствора, осколки кладки засыпали дворы, засыпали фонтаны. Даже деревья расщеплены и подмяты упавшими камнями. Разбитые ступени ведут в никуда.

Бэт сидит на камне, глядя на сломанную статую, которую сделал с нее Дэнни. Не такой, как она выглядит на самом деле, а как она видится ему. Такая красивая, какой ему кажется. Совершенная. И теперь сломанная.

Спрашиваю — землетрясение?

А Дэнни отвечает:

— Почти угадал, но здесь было Божье деяние немного другого типа.

Тут камня на камне не осталось.

Дэнни втягивает носом воздух и замечает:

— Братан, от тебя дерьмом несет.

Мне нельзя покидать город до следующего уведомления, сообщаю ему. Меня просила полиция.

В свете фар очертания только одного оставшегося человека. Один лишь сгорбленный черный силуэт — пока свет не уходит в сторону, и припаркованная машина не уезжает.

В свете луны мы с Дэнни и Бэт смотрим, пытаясь разобрать, кто все еще здесь.

Это Пэйж Маршалл. Ее белый халат испачкан, а рукава закатаны. Пластиковый браслет на запястье. Туфли на платформе промокли и чавкают.

Дэнни выступает вперед и сообщает ей:

— Я извиняюсь, но у нас тут вышло ужасное недоразумение.

А я говорю ему — нет, все круто. Это не то, что он подумал.

Пэйж подходит ближе и произносит:

— Ну что ж, я все еще здесь, — ее черные волосы все распущены, весь мозговидный пучок. Глаза опухли и покраснели, она шмыгает носом, пожимает плечами и говорит. — Полагаю, это значит, что я ненормальная.

Мы все смотрим вниз на разбросанные камни, просто камни, просто некие коричневые глыбы из ничего особенного.

Одна штанина у меня по-прежнему сырая от говна и все еще липнет к ноге в промежности, — я говорю:

— Ага, — говорю. — И я, значит, никого не спасаю.

— Э-э, ну, — Пэйж поднимает руку и спрашивает. — Как думаешь — у тебя получится снять с меня этот браслет?

Говорю — угу. Попробуем.

Дэнни пробивается сквозь каменные россыпи, перекатывая камни ногой, потом наклоняется и поднимает один. Потом Бэт уходит помогать ему.

Мы с Пэйж молча смотрим друг на друга, на тех нас, кто мы на самом деле. Впервые.

Мы можем растратить все наши жизни, позволяя миру диктовать нам, кто мы есть. Нормальные или ненормальные. Святые или сексоманы. Герои или жертвы. Позволяя истории рассказывать нам, какие мы плохие, или какие хорошие.

Позволяя нашему прошлому решать наше будущее.

Или можем решать сами.

И, может быть, наше дело — открыть что-нибудь получше.

В деревьях воркует плакучий голубь. Уже, наверное, полночь.

А Дэнни зовет:

— Эй, нам бы тут помощь чуток не помешала.

Пэйж идет, и я иду. Мы четверо зарываемся руками под край камня. В темноте чувствуется его грубость, холод, все тянется вечно, — и мы, все вместе, боремся только за то, чтобы положить один камень на другой.

— Помнишь ту греческую девушку? — спрашивает Пэйж.

Которая нарисовала контур своего пропавшего любовника? Ага, говорю.

А она продолжает:

— Знаешь, а ведь в итоге она просто забыла его, да изобрела обои.

Звучит диковато, но вот они мы: пилигримы, отморозки своего времени, — пытаемся установить собственную альтернативную реальность. Построить мир из камней и хаоса.

Что из него получится — я не знаю.

Даже после всей этой беготни, мы в итоге закончили здесь: в глубине ничто и в глубине ночи.

И может быть, цель не в знании.

Здесь, где мы стоим в этот миг, посреди развалин во тьме, то что мы строим — может стать чем угодно.

Чак Паланик, 2001