По случайному стечению обстоятельств, письмо от папского легата Антонио Поссевино пришло в Париж в тот же день, когда на улицу Гренель ступила маленькая ножка графини де Ренель. Этот умнейший человек, сумевший добиться положения секретаря при папе Григории XIII, настоятельно рекомендовал своим французским собратьям уделить особое внимание клану Гизов и постараться держать в руках все нити заговора, тянущиеся от улицы Де Шом через пол-Европы в Мадрид, во дворец Алькасар. А вскоре после получения этого письма у кардинала Лотарингского самым естественным образом появился новый секретарь, талантливый молодой иезуит Этьен Виара.
Было ему двадцать два года, происходил он из семьи мелкого галантерейщика, который по причине многочисленности семейства пристроил детей, как мог, и лишь Этьену, по мнению всей семьи, несказанно повезло: настоятель монастыря, где он учился, заметил рассудительного, умного и проницательного мальчика и написал рекомендательное письмо своему другу аббату дю Шатле. Молчаливый Виара вскоре вступил в орден иезуитов и за несколько лет сделал стремительную карьеру, проявив все свои таланты и способности, которыми его щедро наделил Создатель. Заметив, что его иконописная красота гипнотически действует на всех без исключения женщин, руководство ордена устроило его к кардиналу Лотарингскому, известному светскому льву и ценителю всего прекрасного и изящного, славящемуся, помимо всего прочего, ещё и своими любовными похождениями. Этьен столь сильно напоминал кардиналу его в юности, что вскоре он уже не мог без него обходиться. О том, какие сведения через этого юношу попадали к ордену иезуитов, кардинал, конечно, не мог даже догадываться, но в работе Лиги и в личных делах этого великого Гиза (а его личные дела почему-то всё время оказывались делами государства) Виара был незаменим. А уж во времена, когда судьбы государств зависели от женской улыбки, молодость, обаятельная внешность и хорошие манеры мужчины играли не последнюю роль.
Вот и сейчас кардинал заметил, что даже его сестра проявляет живейший интерес к персоне молодого секретаря. Екатерина-Мария разговаривала с кардиналом Лотарингским, время от времени поглядывая на сопровождавшего его юношу. Тонкие черты и строгая красота его лица произвели на герцогиню приятное впечатление, а загадочный огонь, едва тлевший в глубине серых глаз, завораживал и пугал. Чем-то этот мальчик цеплял её, и сколько бы она ни всматривалась в его отрешённое лицо, она никак не могла понять его загадку.
— Твоё высокопреосвященство, — наконец, не удержалась Екатерина-Мария, — а что это твой секретарь всё время молчит? Или он немой?
— Нет, мадам, — подал голос юноша, — я просто не осмеливаюсь мешать вашей беседе.
И голос у него был изумителен, отметила про себя герцогиня.
— Кардинал, а могу я попросить твоего секретаря для своей подруги?
— В качестве кого? — кардинал сразу догадался, что речь идёт о непутёвой графине де Ренель, дурно влиявшей, по его мнению, на Екатерину-Марию и Шарля, и без того отличавшихся неуправляемым характером.
— Духовника, — язвительным тоном ответила герцогиня.
— У неё до сих пор нет духовника? — брови кардинала взлетели вверх.
— Ну, нет. И что с того? Завтра будет. Вы не возражаете, святой отец?
Этьен улыбнулся и пожал плечом, вопросительно взглянул на кардинала.
Гиз-старший махнул рукой и утомлённо обронил:
— Дело Церкви — спасение заблудших душ. А Регины де Ренель как никто другой нуждается в духовном наставнике. Ей это просто жизненно необходимо. Помолитесь, брат мой, и вступайте на этот тернистый и неблагодарный путь возвращения в лоно католической церкви этой отбившейся от стада овечки. Вам воздастся.
Екатерина-Мария выразительно посмотрела на брата, но никак не стала комментировать его проповедь. Ради такого случая можно было и потерпеть занудство кардинала. Зато теперь Регина не отвертится. Тем более молоденький иезуит должен ей понравиться.
Всегда отличавшиеся своей проницательностью, в этот раз два представителя могущественного клана Гизов не заметили, как блеснули серые глаза секретаря. Юноша был прекрасно осведомлён о том, что очень часто кардинал Лотарингский бывает не в курсе всех интриг, которые искусно плетут нежные руки его сестры. А вот её ближайшая подруга может о них не только кое-что знать, но и принимать участие. Юная и пылкая графиня де Ренель могла стать тем бесценным источником информации, который был так необходим ордену в Париже. Ну а слухи о сказочной красоте этого "источника" делали миссию Этьена только приятнее.
На следующее утро Регина проснулась с твёрдой уверенностью на предстоящей охоте выбрать время и намекнуть Филиппу на то, что пора бы перейти и к более решительным мерам. Она ещё не знала, что стук дверного молотка, раздавшийся в ту же минуту, и шаги дворецкого, направлявшегося к дверям, уже толкнули её на тот шаткий мостик над бездной, в которую ей суждено было сорваться. В спальню с платьем в руках вошла горничная графини, строптивая Николетта:
— Госпожа, — звонкий голос девушки заставил Регину вынырнуть из объятий одеяла, — госпожа, к вам пришел священник.
— Что ты мелешь? Какой священник? Я ещё не собираюсь принимать последнее причастие. По крайней мере, никто из вас моей смерти не дождется.
— Госпожа, он говорит, что пришёл по протекции герцогини де Монпасье.
Брови Регины удивлённо взлетели вверх: Екатерина-Мария обеспокоена спасением её души!
— Вот как! Что стоишь? Помоги мне одеться, надо же хоть посмотреть, кого мне отправила дражайшая Катрин. Дай-ка мне из шкатулки серебряное ожерелье с бирюзой и корсет затяни потуже.
Через полчаса, заставив юного иезуита прождать как можно дольше, но не выходя при этом за рамки общепринятых правил, Регина спустилась по лестнице в гостиную. На фоне светлого дерева и золотисто-коричневых оттенков тканей гостиной чёрная сутана иезуита маячила мрачным нелепым пятном. Уловив шелест шелков и кружев, монах отвлекся от созерцания портретов предков де Бюсси и, почти бесшумно скользнув к лестнице, подал руку спускавшейся со ступенек графине. Но опасную и увлекательную игру суждено было начать не ему: ювелирно отточенным движением Регина наступила носком туфельки на кружева юбок и с возгласом неподдельного изумления упала в объятия иезуита. Жар его тела она почувствовала даже сквозь жёсткий корсет, щёки юноши заполыхали румянцем, а в серых глазах промелькнул испуг. "Ну, теперь-то ты у меня на поводке ходить будешь! — мысленно возликовала сия бессовестная кокетка, — Ай да герцогиня, уж не из своей ли коллекции ты выбрала мне этого красавчика!".
Стыдливо опустив ресницы, чтобы скрыть шаловливые искры, брызжущие из глаз, она поблагодарила юношу за расторопность, не спеша, однако, высвободиться из удерживавших её рук. Минутное замешательство прошло, и он в сдержанных выражениях извинился, разжав объятья. Регина выложила главный козырь, вскинув на него свои бездонные глаза — ловушку, из которой ещё никто не выбирался. И едва их взгляды встретились, у неё в душе шевельнулось тревожное подозрение, что на этот раз она приручила явно не того зверя: огонь, сверкнувший ей на встречу, был холоднее льда и безжалостней смерти. Это длилось всего одно короткое мгновение, но за это мгновение Регина увидела отблеск костра инквизиции и пламя самого дна ада. Лёгкий взмах ресниц — и вот уже огня как не бывало, безмятежные серые звёзды сияли с юношеского лица. Но Регина уже приняла вызов, как принимают брошенную перчатку, и согласилась на дуэль. Шпаги скрестились, пути назад не было.
А как невинно выглядело всё это со стороны! Юный духовник, чей образ был скопирован с витражей готических соборов, само воплощение Архангела Михаила, исповедовал грешную Лилит. Вот только изворотливость и проницательность иезуитов, вошедшие в поговорки, оказались, как это часто случается, бессильны против женского коварства.
Её Сиятельство предложила Этьену остаться на обед. Приглашение было сделано с такой обезоруживающей улыбкой, с таким трепетом ресниц, что отказать было невозможно. Первый шаг на раскачивающийся из стороны в сторону мост был сделан, дощечки неслышно посыпались вниз — пути назад не существовало. Высоко-высоко в небе, за слоем облаков, догорая, отчаянно пульсировала маленькая звездочка. И когда за обеденным столом две одинаково гибких тонких руки — прозрачно-белоснежная и оливковая — взялись за один кусок хлеба, а потом встретились на одном куске оленины, на семью де Бюсси легла тень крыльев Ангела Смерти. Регина с аппетитом, не соответствующим её хрупкому сложению, уплетала всё подряд: от капусты до сдобных булочек, а Этьен с любопытством наблюдал за ней, весело удивляясь, как такое количество пищи может поместиться в теле королевы эльфов. "Не иначе, ведьма" — добродушно подумал он, еще не придавая значения своим мыслям.
— Её Светлость герцогиня Монпасье упомянула, что Ваше Сиятельство без должного уважения относится к католической церкви, — приступил к щекотливому разговору иезуит.
— О! Ну почему сразу к католической церкви? Уверяю вас, святой отец, что я не являюсь тайной протестанткой.
— Вы не ходите к мессе?
— Это вопрос? А то звучит как обвинение. Я хожу к мессе. Ну, может, не так часто, как принято. Но виной всему не моя ересь, а обычная рассеянность, — Регина мило улыбалась и виновато хлопала ресницами.
— Лишь бы молитвы, которые вы произносите, шли от чистого сердца. Одно искреннее обращение к Богу, я думаю, значит гораздо больше, чем посещения церкви ради того, чтобы передать записку над чашей со святой водой...
— ..или придти на исповедь с целью соблазнения священника, — продолжила графиня, — вы ведь это хотели сказать? Я вижу, святой отец, что вы тоже впадаете в ересь. Не для того ли, чтобы обвинить потом меня?
— Ваше Сиятельство по какой-то неведомой мне причине не питает доверия к духовным лицам.
— Есть такое. Ничего не могу с этим поделать.
— Но вы исповедуете католическую веру?
— Да. Можете быть спокойны.
— Мне стало известно, что у вас нет духовника.
— По приезде в Париж я действительно осталась без духовного наставника, — печальный вздох, — но не могла же я лишить обитель урсулинок их священника. А в Париже меня закружила новая, совершенно незнакомая мне жизнь, новые друзья, новые впечатления и...
— ...и для исповеди и мессы не осталось времени.
— Возможно, просто я не нашла ещё человека, через которого я хотела бы обратиться к Богу и которому могла бы открыть свою душу. Или вы не согласны с тем, что в подобных вопросах нужно прислушаться в первую очередь к своему сердцу? Что, как не моя избирательность и серьёзность в выборе своего духовного наставника, подтверждает искренность и чистоту моей веры? Ибо я верую не потому, что так делают все, а потому, что это нужно моей душе?
— Ваше Сиятельство сейчас говорит об очень серьёзных вещах. О том, о чём большинство людей старается даже не думать. Что может помешать мне признать вас еретичкой и довести своё мнение до высшего духовенства?
— Моё доверие к вам. И то, что вы не считаете меня законченной еретичкой, заслуживающей костёр.
— То есть мне Ваше Сиятельство доверяет?
— Мы ведь сейчас говорим о моей вере и я открываю перед вами свою душу. Разве не налагает это на вас определённых обязанностей?
— Ваше Сиятельство имеет в виду обязанности духовника?
— А разве не для этого вы пришли? Видите ли, святой отец, до вас герцогиня де Монпасье никогда не присылала ко мне священников с утра пораньше. Да и в полдень тоже. Вообще не присылала. Видимо, вы сумели произвести на неё впечатление и она решила доверить вашему попечению мою бессмертную душу.
— Я не знаю, как относиться к вашим словам, Ваше Сиятельство. Ваш голос полон кокетства, ваша улыбка лукава, но ваши глаза чище ангельских крыльев. И я не могу понять, смеётесь ли вы сейчас надо мной и моей верой, или прячете за легкомысленным кокетством страх и боль.
Слова, произнесённые мягким и вкрадчивым голосом, тем не менее заставили Регину резко вздёрнуть подбородок:
— Поосторожнее в своих суждениях, святой отец. В доме графа де Бюсси не стоит произносить слово "страх". И, кроме того, не нужно приписывать мне того, что я смеюсь над чьей-либо верой. Иначе я могу подумать, что вы всё же решили поставить на мне клеймо еретички!
— Прошу простить меня, если чем-то обидел Ваше Сиятельство, — Этьен смиренно опустил глаза, — у меня и в мыслях такого не было. Просто я хочу, чтобы вы были столь же откровенны со мной, сколь и я с вами. Если, конечно, вы желаете, чтобы я был вашим духовным отцом.
— Ну, для моего отца вы слишком молоды, — усмехнулась Регина, — а вот для духовника в самый раз. Что касается откровенности... думаю, вы можете на неё рассчитывать.
Самое смешное заключалось в том, что Регина и в самом деле была в равной степени откровенна с Этьеном, как и он с ней. То есть ровно наполовину. И даже меньше. Этьен преследовал свои цели, пытаясь добиться расположения задушевной подруги главной интриганки двора, Регина же просто решила прикрыться от недовольства церкви духовником, которым в дальнейшем собиралась вертеть по своему усмотрению. Священник проверял на графине свои таланты иезуита, она же оттачивала на нём мастерство обольстительницы.
"Этот орешек будет покрепче любвеобильного Анрио и недалёкого Франсуа Анжуйского. Что ж, тем забавнее будет игра", — думала Регина, глядя сквозь полуопущенные ресницы на Этьена.
"А она гораздо умнее и интереснее большинства титулованных шлюх. И действительно невероятно красива. И что самое удивительное — ранима и чиста. Как ни странно", — думал в свою очередь Этьен, незаметно для себя погружаясь в призрачно-серую глубину сияющих женских глаз.
Говорят, ничто так не сближает людей, как совместные трапезы на домашней кухне. Ворвавшиеся в дом Майенн и де Лорж, которые опять умудрились столкнуться у самых дверей, притом, что на улицу Гренель они въехали с разных сторон, застали увлекательное зрелище: разрумянившаяся Регина, хохоча, что-то рассказывала молоденькому ясноглазому священнику, а тот грыз яблоко, давясь от смеха.
— Графиня! — в один голос ахнули соперники.
Регина смолкла на полуслове, обернувшись к двери. Этьен судорожно проглотил непрожеванное яблоко, но успел придать себе невозмутимый вид. Испепеляющие взгляды дворян, казалось, нисколько его не затронули.
— Что такое? — поинтересовалась девушка, поднимаясь из-за стола. — Вы почему врываетесь на кухню, как будто это дом Колиньи?
Шарль, прекрасно знавший мнение Регины по поводу Варфоломеевской ночи, ретировался за спину друга, предоставляя тому отдуваться за двоих.
— Графиня, — тихая улыбка Филиппа мгновенно разогнала мрачные тучи на лице девушки, — мы просто очень торопились, чтобы сообщить вам о королевской охоте.
— Я надеюсь, король не передумает в последний момент, как было в прошлый раз, и охота не превратиться в уличное богослужение?— иронично осведомилась Регина, мысленно уже выбирая наряд для охоты.
— Двор едет в Блуа. Вы ведь ещё не видели эту прелестную игрушку нашего короля? О, графиня, вы должны непременно увидеть это Орлеанское гнёздышко! — высунулся из-за плеча Филиппа младший Гиз.
