Рим 2. Легионы просят огня

— Никого не впускать, — говорю Титу. — Все.

* * *

Самоубийство — это как чума. Стоило легионерам узнать о гибели Вара, как еще несколько центурионов Восемнадцатого Верного падают на свои мечи. Потом тоже делают два десятка легионеров. Затем еще несколько. И еще.

— Эггин? — говорю я.

Префект лагеря Семнадцатого легиона хмуро поворачивает ко мне багровое лицо:

— Не дождетесь.

Падающий на трупы снег. Огромные хлопья опускаются — тяжелые, мокрые... падают на моих солдат.

Я моргаю. Снег исчезает. Почудилось?

Мой Семнадцатый легион в тяжелом состоянии. Потерял половину состава минимум. Когда я упал от удара однорукого, мы едва не утратили даже нашего орла… а Восемнадцатый легион — утратил. Именно его орла вестник принял за орла Морского Победоносного. И донес пропретору.

Квинтилий Вар мертв. Самоубийство.

Нумоний Вала предал легионы и бежал со всей конницей.

Гортензий Мамурра, легат Девятнадцатого, убит в бою. Мне рассказал об этом один из уцелевших центурионов Счастливого легиона. Мамурра возглавил атаку, пытаясь пробиться к обозу и любой ценой спасти женщин и детей.

Герой?

Как ни странно.

Изнеженный городской хлыщ в отличие от Вара выполнил свой долг до конца.

Он умер в бою. Сделав все, что мог — и даже больше.

Кстати... Я потираю лоб.

Теперь я командую римской армией в провинции Великая Германия.

Я один.

Какое нелепое и страшное повышение.

— Какие будут приказания, легат?

Я оглядываюсь. Какие еще приказания? О чем вы? Все кончено…

— Легат!

Я поднимаю голову и вижу Тита Волтумия. Центурион смотрит на меня в упор. В глазах — плавятся мед и золото.

— Тит, что ты…

— Какие будут приказания, легат? — настаивает он. «Ну же, легат!»

«Ты слишком импульсивный, Гай».

— Легат?

Я усмехаюсь.

— Снимаем лагерь, — приказываю я. — Идем до заката и строим новый. А завтра вырвемся из окружения и поубиваем всех гемов. Ты это хотел услышать, центурион?!

Тит Волтумий медленно кивает.

— Именно это, легат. Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

* * *

Холод. Меня трясет так, что зуб на зуб не попадает. Пар дыхания вырывается, рассеивается в воздухе облаком. Когда я пытаюсь подняться, ноги подкашиваются. Словно на моих плечах — груз свинца.

Пламя. Огонь.

Вот что нам нужно.

Где вы там, боги?! Слышите нас?!

Легионы просят огня.

И тут я вспоминаю... Не главное, но — важное.

— Сложить костер, — приказываю я. Центурион кивает. — Соберите все, что может гореть. Все.

И что не придется отжимать. Дождь идет и идет, превращая наш лагерь в садок для угрей.

— Тела пропретора и… остальных, не должны достаться варварам.

Центурион кивает.

Я наклоняюсь к нему. Его небритая щека оказывается совсем рядом.

— Когда костер догорит, соберите все, что останется, и закопайте. Лично.

Центурион вздрагивает, отшатывается и расширившимися глазами смотрит на меня.

— Да, центурион, да. Вы сделаете это. Тайно закопайте, чтобы указать место захоронения могло как можно меньше человек. Вы лично этим займетесь. И ответите передо мной. Действуйте.

Когда он уходит, я пытаюсь почувствовать хоть что-то, кроме усталости. Бесполезно.

Публий Квинтилий Вар, пропретор Великой Германии.

Трус, говорю я сквозь зубы, чтобы разозлиться. Трус и подлец!

Не получается. Он всего лишь оказался не на своем месте.

Доверенный человек Августа, его родственник, военачальник, усмиритель Иудеи…

Сбежал. Оставив легионы умирать здесь, посреди проклятой Германии…

Возможно, к рассвету мы уже будем мертвы.

Какая приятная перспектива.

— Легат!

Передо мной стоит человек с непокрытой головой. Изможденное лицо. Седые волосы развеваются, как у безумца.

— Легат! Это архив легиона. Канцелярия и все важные бумаги. Их нужно обязательно спасти. Обязательно!

Я смотрю на него, не понимая, что он от меня хочет. Потом, наконец, понимаю:

— В огонь все! Пускай Вар летит в Эреб на долговых расписках.

— Но легат!

Прости, старик.

Вар. «Сукин сын». Будь ты проклят. Сбежал, оставив легионы умирать в одиночестве.

Самое время.

Странно, никогда не думал, что Вару достанет храбрости броситься на меч.

Иногда такая запоздалая храбрость — хуже предательства.

Когда пламя взвивается над неудачливым правителем Великой Германии,с треском разбрасывая искры и облизывая оранжевым языком темноту, я чувствую только одно…

Тепло. Блаженное, желанное, долгожданное тепло.

Мулы идут ближе к костру, выставляют руки, чтобы согреть ладони. Лица в багрово-красных отсветах.

Есть ли надежда для легионов?

Надежда — это сон наяву, говорил Аристотель. Что ж… дайте нам хоть немного поспать.

* * *

— Легат, спать нельзя. Легат!

До чего противный голос. Я вздергиваю голову — жуткая невероятная усталость клонит ее обратно.

Но спать нельзя.

Не… спать. Не… льзя.

Я проваливаюсь в черноту, падаю, падаю… И тут меня безжалостно выдергивают наверх.

Сердце замирает.

— Легат! Вставай, твою мать! — голос знакомый.

— Тит?

В первый момент я думаю, что они все — мертвы. Что я остался один.

Вместо рядов легионеров — поле, усеянное телами. Люди лежат вповалку, пар дыхания почти не виден, словно поле окутано прозрачным туманом. А некоторые уже и не дышат, может быть. Не знаю. Я уже ничего не знаю.

Мы шли до упора.

Мы убивали. Нас убивали.

А это — привал.

Темнеет. Хмурые тучи над Германией и не думают расходиться. Дождь зарядил надолго. Проклятый мелкий дождь оседает на железе, на грубой шерсти плащей, на небритых серых лицах. Если так и останется, ночью нас перережут всех до одного.

* * *

— Строить лагерь. Колья вбивать! Слышите?!

Они молча сидят. Никто не шевелится.

Я беру лопату и втыкаю в землю. Тяну на себя.

От усталости сводит пальцы. Туман в голове. Сквозь этот туман проскальзывают редкие звуки — словно незваные гости.

Ничего не хочу.

Просто лечь и уснуть.

Ноги не держат. Я заваливаюсь, падаю на колени — в грязь. Лопата стоит рядом, воткнутая до половины лезвия.

Что, легат?! Тяжко?

Встать, легат. Встать.

«Время империи заканчивается, когда граждане вместо того, чтобы...»

Встать!

«...умирать за нее лично», — слышу я негромкий голос Луция.

«...нанимают для этого варваров».

Встать!!

Меня шатает, и весь мир кружится вокруг меня. Сворачивается в клубок вокруг моей головы.

Глаза закрываются. Одно веко опережает другое.

ВСТАТЬ, ГАЙ.

...варваров. Варваров. Вар...

Холод.

Я мотаю головой. Лоскутья тумана застряли в моей голове, словно осколки стекла. Держаться.

— Ты... вставай, — говорю я «мулу». Он поднимает голову и смотрит на меня стеклянным равнодушным взглядом. Затем снова опускает голову.

— Ах, так!

От вспышки ярости я почти просыпаюсь.

Иду на непослушных столбах вместо ног, передвигаю их силком, рывками... нахожу и нагибаюсь, чтобы поднять.

Падаю в грязь. Рычу от ярости. Встать, встать, встать.

Встать, легат!

Ряды легионеров — моих «мулов» — сидят, серые и безучастные. Идет дождь. Я вижу, как капли разбиваются на помятом железе шлема сидящего рядом легионера.

В грязи лежит деревянный кол для частокола.

Я снова делаю попытку. И только усилием воли могу сомкнуть ледяные пальцы вокруг колышка.

Вверх. Еще чуть-чуть... не торопится.

Есть.

— Не так, — говорит чей-то голос. У меня из руки вынимают кол и упирают в землю. Затем следует удар деревянным молотком. Раз! Раз! Раз! И колышек вбит.

— Теперь я, — мои губы едва шевелятся.

Я строю лагерь.

Мы строим.

* * *

Закат алеет над черным лесом.

Мы строим полевой лагерь. Под градом камней, дождем и наскоками гемов.

Гемы атакуют постоянно — словно с цепи сорвались. Волна следует за волной. Порой солдаты не успевают схватить мечи. Отбиваются мотыгами и лопатами, кольями и камнями, затем — продолжают копать. Вокруг лежат трупы римлян и гемов.

Темнеет. Скоро я перестану видеть даже свои руки — на расстоянии фута уже не разглядеть ничего.

Этот лагерь — последнее, что мы смогли построить. Каждый фут рва, каждый кол в частоколе полит нашей кровью. Кровью Рима.

Я — не Вар.

Я сражаюсь.

* * *

— Римляне заперлись в своем лагере. Утром мы возьмем его штурмом, — Арминий лаконичен.

— Что делать мне?

— Ничего. Ты мне здесь больше не нужен. Я отправляю тебя в Ализон. Скажи фокуснику, что… впрочем, ты сам знаешь.

— Ты спрашивал, зачем мне это? — Тиуториг понюхал вино, но отодвинул чашу в сторону. Как обычно. Он никогда не пьет. — Хорошо, я отвечу. Но сначала — почему тебе нужно знать, чего я хочу?

— Мотивы — это важно.

— Почему мотивы важнее человека?

— Ну… — Арминий улыбнулся. — Считается, если знать, чего человек хочет, то можно понять, что он в итоге сделает. Я хочу знать.

Тиуториг усмехнулся в ответ. Жесткие голубые глаза смотрели равнодушно. Арминию стало не по себе. Этот однорукий пугает. С ним наедине все время — как в клетке с диким зверем.

— Человек — это очень неординарная тварь, — сказал Тиуториг. — Часто он желает совсем не того, к чему стремится. Мы порой делаем зло, причиняем боль... и сами не понимаем, почему. Я думаю: ярость всегда обитает где-то внутри нас, в самой глубине души.

— Поэтому ты ненавидишь римлян?

Тиуториг поднял брови.

— Ненавижу?

— Но...

— Я их просто убиваю. Без ненависти. Ты удивлен?

— Пожалуй.

Тиуториг усмехнулся.

— Ты не очень любишь людей, верно? — мягко спросил Арминий.

Однорукий пожал плечами.

— Это моя природа, — как если бы сказал: птицы летают. — Там, откуда я родом, нас учили видеть в людях хорошее. Учили быть смелыми, и честными, и верными слову. Учили, что есть на свете настоящая правда и настоящая справедливость. Забавно, правда? Если прошлое можно вывернуть наизнанку, как старый мешок, то в чем смысл самого понятия «прошлое»? Раньше я считал, что прошлое — это то, что уже прошло. И не может быть изменено. Основное качество моего прошлого — неизменность и постоянство. Но его больше нет. Неизменности — нет. Постоянство — вы смеетесь?!

Век вывихнул сустав...

И я рожден, чтобы исправить вывих этот.

Но вместо этого я вывихнул свои мозги. Прошлое исчезло. Совсем.

Чтобы управлять чьим-то будущим, нужно уничтожить его прошлое…

Какой-то Оруэлл просто.

— Оруэлл? — переспросил Арминий. Но знал, что пояснений не дождется. Странного все же помощника выбрал для него Пасселаим.

Тиуториг схватил чашу с вином и выпил, не отрываясь. Кадык дернулся вверх-вниз.

Пот выступил на шее. Тиуториг допил.

Перевернул чашу, встряхнул — ни капли.

С грохотом стукнул ей по столу. Чаша отскочила. Упала со стола и со звоном откатилась куда-то под лавку.

Тиуториг выпрямился. Глаза горели.

Человек в серебряной маске словно услышал отчетливый щелчок. Миг — и лицо однорукого изменилось.

— Я все сделаю. Кстати… — он остановился на пороге, повернул голову. — Я не убил его. Как ты и просил.

Когда Тиуториг ушел, Арминий, он же человек в серебряной маске, покачал головой.

Какой интересный человек, этот однорукий. Необычный.

И… и…

И все-таки жаль, что в этот раз яда в вине не было.

Глава 16. Атака Быка

— Легат, вы должны это видеть.

— Что такое, Тит? — я замолкаю. Оглядываюсь. Мда.

Раннее утро, солнце еще не взошло. На валах и кривом частоколе лагеря сидят серо-коричневые нахохлившиеся птички.

Молча.

Неподвижно.

Их тысячи. Центурион присвистывает. Воробьи равнодушно смотрят на центуриона.

От болот, обтекая островки деревьев, тянется белесый туман. Наплывает волнами, клубится...

— Не нравится мне это, — голос Тита Волтумия хриплый и надсаженный. — Что они делают?

Вчера центурион орал команды так, что птицы на лету глохли и падали на землю. Сегодня он говорит чуть тише обычного. И чуть более хрипло.

— Ждут.

— Чего? Они же не вороны…

Я качаю головой. От усталости и недосыпа перед глазами — марево. А, может быть, от вчерашнего удара по голове.

Вороны? Было бы смешно, если бы у меня оказалась фигурка Ворона. Они известные любители трупов…

— Верно. Воробьи — не падальщики. Воробьи — проводники душ.

Тит Волтумий оглядывает птичье воинство и говорит:

— Много же их.

— Это точно.

От болот доносится запах застоявшейся воды и мха. И крови. Я слышу торопливые шаги.

— Легионер Виктор! — докладывает «мул».

Я мгновенно поворачиваюсь.

— Что Виктор? Где он?

— Гемы его утащили, легат.

Что-о?! Куда?!

…Сигнал единственной уцелевшей буцины разносится над лагерем. Общее построение.

Я оглядываю легионеров. Посеревшие, небритые, осунувшиеся лица.

— Приготовиться к вылазке, — говорю я. — Я возьму вторую когорту.

Вторая — это когорта Тита Волтумия. Вернее, то, что от нее осталось. Человек триста.

Разумно ли это... — начинает Эггин, но я обрываю:Нет.

* * *

Два с половиной месяца назад. Рим, форум.

— Ваш брат… — говорит посланец.

Я поворачиваюсь.

— Что он опять натворил?

Раб молчит, лицо странное. Ну же, что ты молчишь?

В глазах раба я читаю ответ за миг до того, как его губы раскрываются и произносят:

— Он умер.

Вокруг меня кружится и танцует пыль. Со всех сторон нависает громада прокаленного солнцем города. Полдень. Рим. Июльские иды. От мраморных колонн идет легкий вежливый холодок.

Да уж… хуже он ничего придумать не мог.

— Как это случилось?

— Его убили.

Я молчу.

Вечно с братом какие-то неприятности. Похоже, предсказание старухи-сарматки все-таки сбылось.

— Квинт, как он... погиб?

— Это не Квинт.

Мгновение я не могу сообразить.

— Тогда кто? О, чрево Юноны! Луций?!

Никогда не думал, что со старшим братом может что-то случиться. Просто в голову не приходило.

— Да.

* * *

Секст Виктор, легионер Семнадцатого Морского, около 30 лет

— Виктор! — кричат откуда-то издалека «мулы». — ВИКТОР!

Он слышит их словно сквозь плотную завесу. Гемы, думает он. «Как же я так сплоховал?»

Он напрягает память. Боль в голове усиливается, а воспоминания ускользают. Нет, все смутно. Не ухватить.

Старуха, германская жрица, поднимает каменный нож. Виктор разглядывает его со спокойным, холодным интересом.

На грубо сколотом куске обсидиана запеклась кровь. Прилип темный волос.