Вид на сельскую местность из окна небоскреба

После Анны наведался Наждачный. Никола был скромен и трезв. Вопреки обыкновению, не притащил с собой ни "чарлика", ни кустарной водки. С Наждачным вместе пришел Бегунок. И тоже трезвый.

— Мне кажется, что я в эту хату раз начал ходить, то уж буду и продолжать. Темыч, я уже готов бы и сдать свою новую кабину обратно — лишь бы все было, как было, — сказал он, — превращается наша Березовка в филиал Чикаго тридцатых годов. Сначала приехали эти дагестанца, потом ты, и вот уже нет покоя нашим душам.

Артем посмотрел на Виктора тяжелым мутным взглядом.

— Ты считаешь, что я должен был сбежать?

— Упаси бог! — всполошился Бегунок, — ты поступил правильно.

— Херовее всего, что твое "правильно" на фоне всеобщей неправильности выглядят голым грузином в женской бане, — витиевато выразился сосед Никола, — эти "черные" уже давно вели себя вызывающе, но ни у кого смелости не хватило их одернуть.

Бегунок тут же добавил:

— И кое-кому твоя смелость не по нутру, конечно. Приехал без году неделя, а какой орел!

— Фамилия такая! — буркнул Артем, — ну что, по сто грамм будете?

— Это когда мы от ста грамм отказывались, а Коля? — оживился Виктор, — а что есть?

— Тебе не пофиг? — спросил Наждачный, — этот на халяву пил все. А выпивши, говаривал, что у русского человека пока нету права на любимый спиртной напиток.

Тем не менее, Артем предоставил гостям некоторый выбор: водка со старых запасов тетки; настойка из той самой бутыли участкового и самодельное вино прошлого года урожая.

— А настойка ничяво? — спросил Наждачный.

— Чудик не жаловался, — пожал плечами хозяин.

Распили пол-литра настойки, и на этот раз о продолжении банкета не заикались. Тяжесть и суровость закона, нависшие над Артемом, глушили веселье в зародыше. Он, в принципе, что дышло... но все зависит от того, кто это дышло ворочает — от рабочих лошадок закона. Понапрасну парня не обнадеживали, но и раскиснуть не дали. Советовали крепиться, ибо наступает самый томительный момент — момент ожидания. В последнее предложение Виктор едва не добавил слово "приговора", но удержался. Это было бы бестактностью.

Недолго пришлось скучать Артему в одиночестве после ухода коллег. Неожиданно для всех заявился в гости известный отморозок — Антон Ярошевич по кличке "Век воли не видать". Шесть раз он побывал за решеткой и считался на деревне кем-то вроде уголовного авторитета. Трясти ему этим авторитетом было не перед кем, вот он и пьянствовал помаленьку в перерывах между отсидками. Деревенские мужики, побывавшие за различные прегрешения на "зоне", с ним дружбу не водили — чтобы вскоре не попасть обратно. Ибо пословицу "с кем поведешься..." еще никто не отменял. Тусовались с ним малолетки, которым он за "чарлик" рассказывал различные истории, происшедшие в его бытность "за колючкой", и делился спецификой пребывания. Врал, конечно, много, но малышня слушала его, раскрыв рот.

— Добрый вечер, хозяин! — поздоровался Антон, — не против, что я заглянул?

— Да заходи уж, чего там! — ворчливо отозвался Артем, — слухами земля полнится, не так ли?

— Именно так, — вошедший Ярошевич был слегка навеселе, но вежлив и без своих знаменитых трехпалубных матюков.

Не зная с чего начать разговор, Орлов бесцельно перебирал на столе книги. Антон в это время разглядывал интерьер.

— Стремно тут у тебя! — подвел он итог, — как на хате у кума. Компьютер, книжки умные, лампа настольная... я чего пришел, хозяин. Ты, я вижу, слегка подогретый — налей пару капель, чтобы базар склеить.

Артем пожал плечами и принес из сеней стакан, в котором было налито почти три четверти.

— Настойка! — пояснил он, — присядь на стул.

— Слыхал, — отозвался Антон, и вправду присаживаясь, — даже знаю, у кого эту настойку реквизировали. Твое здоровье!

Выпил словно воду и закусил предложенным печеньем.

— Хороша, в душу мать! — кивнул он, — я ведь тебя, Артем, пацаном сопливым помню. Ты только в первый класс пошел, а я уж школу заканчивал. Знаешь, я хочу сказать... ты правильный мужик. У меня есть связи там...

Ярошевич сделал неопределенный жест рукой. Парень слушал его молча.

— Я может быть и гандон редкий, но правильных мужиков уважаю — шепну по своим каналам. Будет тебе и хата нормальная, и хлеба кусок. Это, если тебя хозяин к себе возьмет...

— Спасибо! — серьезно сказал Артем, но гость его перебил:

— "Спасибо" после скажешь. Если будет за что... знаешь, Артем, я тебе ведь даже немного завидую. Я шесть раз парил кости на зоне, но все по-мелочи. То на паленых шмотках залечу, то усну в ненужный момент, слыхал небось?

Парень кивнул. О приключениях рецидивиста по кличке "Век воли не видать" ходили анекдоты. Тот случай, когда он с похмелюги не нашел "лекарства" и решил залезть в столовую насмешил и районную милицию, и областных оперов. Тогда у бедолаги так дрожали руки, что он начал процесс опохмелки прямо в буфете. Да так и уснул, не рассчитав своих сил. Там его и взяли.

А в последний раз картина тоже получилась достойная карандаша художника-карикатуриста. Присмотревшись к местному магазину, он подумал, что "взять" его проблем не составит. Проник на чердак, а затем через запертый люк — в склад. Там он затарил водкой и колбасой два громадных баула, затем выволок все это богатство на чердак, а после — на улицу. Но, полностью обессилев, сумел доволочь сумки только до автобусной остановки. Там он и присел, переводя дух. В это время от своей любовницы возвращался на служебной машине бывший участковый. Увидав в такое время суток известного рецидивиста, он остановился и поинтересовался, какого черта ему не спится, как всем нормальным людям. "Трубы горят"! — буркнул Антон, задевая ногой за один из баулов. "Три года заключения в колонии общего режима!"— подвел итог добрый судья-земляк.

— Я никому не говорил, но тебе скажу, — мрачно заявил Антон, — по-зоновским меркам, я — простой "фраер", безо всяких наворотов, что бы здесь по пьяной балде не плел. Таких у нас даже особо не уважают, хоть и считаются с количеством "ходок".

— Ну, и к чему ты мне все это рассказываешь? — нетерпеливо спросил Артем, и гость понял его нетерпение.

— Я сейчас уйду, приятель, но ты знаешь, что я хочу тебе сказать? Я тебе завидую — ты идейный. А воры это уважают. Я бы все на свете отдал, лишь бы с тобой поменяться местами. Вот так! Ладно, хозяин, когда не в падлу, плесни еще грамм сто, да я пойду, — Антон встал и засунул стул под стол.

— Обожди минутку, — Артем вышел в сени, взял пустую бутылку и наполнил ее настойкой. Затем заткнул пластиковой пробкой и тщательно вытер кухонным полотенцем.

— Спасибо, хозяин! — прижал правую лапу к груди Ярошевич, — потешу я сегодня свою душеньку за твое здоровье. Бывай!

— Давай! — радушно попрощался с уголовником Орлов.

Когда настенные часы показали десять вечера, он вырубил компьютер и включил телек. Работа на компьютере предполагает наличие хорошего настроения, а оно отсутствовало. Не сказать, чтобы созерцание пляшущих и поющих трансвеститов помогло, но через полчаса должен был начаться футбол. Сборная страны из бывшего СССР против сборной страны из бывшей Югославии. Полтора часа натянутых нервов и так и не решенный в финале вопрос: "Нахрена нам такая сборная".

За десять минут до начала футбольного матча позвонил Юра и между ними состоялся специальный разговор. Пока Артем решил умолчать о случившемся, а после написать в письме. На бумаге у него получалось более четко выражать собственные мысли. Юрка что-нибудь придумает — это точно, ведь у него не башка, а генератор идей. Пока же он слушал приятельский треп на околофутбольные темы и сноровисто поддакивал.

— Знаешь, почему наши всегда хорошо играли в хоккей, волейбол, гандбол, баскетбол и добивались при этом успеха? — спросил Юра, — мы вчера за пивом сусолили эту тему.

— И чего насусолили? — спросил Артем.

— Пришли к выводу, что футбол — это сочетание индивидуальности и коллективных действий, в то время, как все вышеперечисленное — игры, в которых результата зависит скорее от коллективного мастерства. Понял?

— Чего?

— Мы не умеем переключаться мгновенно с индивидуальной игры на коллективную! — орал возбужденный Юрик, — теперь то ты понял?

— А-а! — протянул Артем, — ну, так это не только в футболе.

— Что, не только в футболе? — сбился с мысли приятель, — вечно ты перескакиваешь! Ладно. Бывай, будем матч смотреть.

Футбол в этот вечер выдался таким, как и прогнозировалось. Затяжная импотенция с мимолетной эрекцией. Одним словом, нулевая ничья.

Опасаясь юркиного повторного звонка, Артем решил, что было бы невредно вновь отключиться от линии, но затем вспомнил наказ Анечки и передумал. Звонки могли быть и небесполезные. Не зная, придет ли Надежда, он оставил дверь открытой, а сам разделся и лег в кровать. Сон упрямо не шел, вместо этого на парня неожиданно нахлынули воспоминания. Вспомнилось собственное венчание в церкви — дань моде и поговорке, что браки заключаются на небесах. Заключаются они, может, и на небесах. Да только разваливаются вот здесь — на Земле. Как говорится, хорошее дело браком не назовут.

Настойчиво в воспоминания лезли моменты свадебного пиршества, вспомнился даже вкус выпитого тогда вина — оно было все одного сорта, вроде бы "Гратиешты", так как в те времена алкоголь выдавался по карточкам. На свадьбу отпускалось двадцать бутылок водки и сорок — вина. Выкручивайтесь, как хотите. А когда не хотите, то мы вам вместо приличного "Гратиешты" всучим неприличный портвейн "Три семерки". Пейте на здоровье! И пили все: интеллигенция, военные, рабочие и нетрудовой элемент. Другого попросту не было.

Вспомнились и свадебные, "парадные" туфли, купленные по справке из ЗАГСа в салоне для новобрачных за тридцать пять рублей. Были они в то время жутко модные и носились аж целых шесть лет, сохраняя при этом вполне приличный вид. После туфель в воспоминания вдруг прокралась брачная ночь, когда новобрачная осыпала его поцелуями и жарко шептала имя своего избранника.

— Тема, Темочка, милый! Как я тебя люблю, солнышко ты мое!

Внезапно Артем обнаружил, что последняя фраза не имеет ничего общего с воспоминаниями. Его целовали вживую и шептали нежные фразы, обильно подкрепляемые слезами.

— Надюша? — спросил он, окончательно проснувшись.

— А ты что, кого-то другого ждал? — спросила девушка, обнимая его.

— Сон приснился, — ответил парень, — римейк, черт его побери!

— Ничего, он уже закончился! — сказала Надя, — а я уж думала, что тебя дома нету — окна темные.

— Как ты? — спросил Артем, — твои тебя не сильно терроризировали?

Надежда приняла сидячее положение и пожала плечами. Родители как-то неоднозначно отреагировали на случившиеся. Ярость отца быстро угасла, а затем и вовсе сменилась отрешенностью. После участкового с ним говорила мама, причем "говорила" — это очень мягко сказано. Надежда никогда не слышала, чтобы ее утонченная мама издавала такие звуки и произносила такие слова. Свара длилась чуть ли не целый час, сорок пять минут из которого слышен был мамочкин обличительный речитатив. Пешеходов вяло отбрехивался, но все-таки совместные усилия мамы и брата-участкового вогнали его в предынфарктное состояние. В нем он сейчас и находился, профилактики ради принимая по стакану водки каждый час.

Затем мамочка посетила Надежду в ее комнате, и плакала еще полчаса у нее. Сказала, что все эти годы была слепой дурой и эгоисткой. Занятая поиском личного счастья, он не желала замечать мещанского отношения Геннадия к приемной дочери, для которого Надежда была лишь средством в достижении необходимого результата. Мама сказала, что предложила Пешеходову на выбор: либо развод, либо полная смена жизненного курса. Надя усомнилась, что взрослый мужик со сложившимися привычками и мировоззрением способен на подобный шаг, но мать сказала, что тем хуже для него.

Пешеходов взял несколько дней сроку на раздумье и лег спать отдельно — в зале. Мамочка же, вопреки обыкновению, долго возилась в спальне, бесчисленное количество раз совершила путешествие в ванную, и раза три заглянула к Надежде — пожелать спокойной ночи. Поэтому девушке пришлось выжидать почти до двенадцати часов, а затем тихонько выскользнуть через широкую фрамугу. О муляже в кровати она, естественно, не забыла.

— А если мать обнаружит, что там не ты? — забеспокоился Артем.

— Обещаю твердо, — хихикнула девушка, — за растление малолетних тебя точно не посадят! Ой... извини, Тема, что-то я не то ляпнула...

— Да ничего, — произнес парень, зарываясь лицом в водопад ее волос, — обидно просто будет, если... вообщем, если нам все счастье испортят.

Надя вздрогнула.

— Скажи, а ты давно знал, что я... что я... я...

— Да что ты! — дунул ей в лицо парень, — я до сих пор не в курсе. И запомни, для меня изумруд души гораздо дороже бриллианта девственности.

— Чего? — раскрыла рот девушка, но он быстро был закрыт поцелуем.

— Ясно? — спросил он после?

— Понятно, — рассмеялась она, — а я так боялась, что...

— Ну все, все! — поцеловал он ее еще раз, — теперь моя очередь бояться.

И они принялись бояться. Боялись до тех пор, пока ночь за окном не принялась уступать место предрассветной мгле. Надя грустно посмотрела на розовую полоску восхода и сказала:

— Ну все! Еще полчасика — и я пошла!

Но не успели пролететь эти полчасика, как затрезвонил телефон. Недоумевая, кому могло понадобиться тревожить его в такую рань, Артем снял трубку. Сюрприз! Это оказалась Галина Петровна — мать Надежды.

— Артем, Надя у тебя? — спросила она.

— Надя? — решил потянуть время парень, — у меня?

— Артем! — зашептала Галина Петровна, — я ругаться не буду, только скажи мне, у тебя моя дочь или нет?

Рядом сидящая девушка выхватила у него трубку.

— Мама? В чем дело?

— Слава Богу! — расслышал Орлов, — будь там, я сейчас приеду! Никуда не ходи!

Надя положила трубку и изумленно посмотрела на парня.

— Ничего не понимаю! Что-то случилось, наверное... ой, нужно одеться!

Глядя, как девушка натягивает разбросанную по ковру одежду, Артем принялся одеваться и сам. Заправив постель, он глянул на часы: "Половина шестого утра. Что же хочет сказать им будущая теща? Тьфу, какая теща! Мать Нади!" — Подивившись своим мыслям, он пошел ставить чайник. Надя в это время тренировалась в отработке стыда и раскаяния. Глядя в трюмо, она конфузливо оттопыривала нижнюю губу и нервно хихикала.

Галина Петровна явилась буквально через пятнадцать минут. Надев на себя первое, что подвернулось под руку, она села в свой "гольф" и помчалась к дочери.

— Мама! — всплеснула руками Надежда, — ты ведь даже не причесалась!

Мамочка скорее бы вышла из дому голой, чем непричесанной и ненакрашенной. Ведь в душе она считала себя истинной леди — матерью "Принцессы на горошине". Теперь же она только отмахнулась и бросилась обнимать дочку.

— Слава Богу! — шептала она, — ты цела! Хорошо, что ты меня ослушалась, просто здорово! Наденька моя, дорогая, единственная, ты жива!