Царь Борг и впрямь прислал своих сыщиков.
ГЛАВА 25,
в которой сама жизнь устраивает театр абсурда,
а я получаю удар ниже пояса - и не один
У всего на свете есть предел. Разговоры, чувства, вещи, жизни — однажды все они минуют некую границу и бесследно исчезают. Вот только что одушевленный корчился от ярости, а мгновение спустя уже стоит, с головой нырнув в меланхоличное отупение и безучастно глядит на предмет раздражения. Когда все прекратилось — неизвестно. Мгновения — они разные бывает. Не верите? Так проведите один миг под дождем, а второй — у теплого очага. Чуете разницу?
Но когда речь заходит о карликах и их изделиях, малые величины быстро теряют смысл. Метры кажутся ничтожно малыми, а обороты пролетают незаметно. Корабль, прибывший с далекого Боргнафельда, казался неимоверно огромным, и само время застывало, пораженное его величием.
Стальная громада пересекла незримую границу, отделявшую равнодушный океан от бурлившего страстями Вимсберга. Ослепительный молот размеренным ударом парировал бьющий по всем чувствам сразу выпад Морской Столицы, засел в ее теле, внушительно качнулся и замер, успокоился.
Укрывшись от дождя под ближайшим карнизом, мы наблюдали, как обшитые медью борта пароплава, словно края стоящей на огне кастрюли, захлестнула кроваво-красная со стальными прожилками пена. Гулко и внушительно ухнули о причал тяжелые сходни. Пенная шапка затряслась, шевельнулась, хлопьями поползла вниз. То на богатых паромобилях, изукрашенных драгоценными камнями и деревянными панелями работы знатнейших миррионских плотников, съехала на грязную набережную личная гвардия Его Величества — царя Борга Пятого.
Когда появился этот отряд — во Время ли Безумия, сразу ли после него, цвергольды не рассказывали, а остальные, естественно, не знали и стеснялись спрашивать. За три века суровые крепыши, добровольно обрезавшие бороды до этически-непристойной длины, превратили себя (или своих потомков, если не дожили сами) в невероятно сплоченную вооруженную силу. Около века назад эти два десятка бойцов поразили весь мир, устроив показательное выступление на центральной площади Эскапада. История утверждает, что это случилось на празднике по случаю дня рождения тогдашнего Хранителя. Мне доводилось видеть в архивах газетные репортажи — небрежные литографии трудно было назвать наглядными, а текст был написан эмоционально, но подробностями не изобиловал. И одиннадцать из дюжины прочитанных после статей мало отличались от первой. А вот автором двенадцатой был боргнафельдский карлик, и здесь цветистость языка и отсутствие подробностей уступали точности формулировок и, что неудивительно, некоторому самодовольству. "Буде кто еще в нашем мире замыслит неладное", делал вывод бородатый журналист, "ему стоит помнить, что у Боргнафельда есть достойный ответ на подобные выпады. Царская гвардия Боргнафельда отныне и навек пребудет на страже своего сюзерена и всего мира".
Думаю, когда через полтора года на Материке вдруг появилась Рука Хранителя, а на Миррионе, почти месяц в месяц, — Лесная Дружина, никто не удивился. В первую очередь — сами цвергольды. Мысль о том, что Боргнафельд нарочно продемонстрировал Гвардию при дворе, чтобы подтолкнуть остальные государства к тому же, плавала на поверхности, и топить ее никто не торопился. Озвучивать, что характерно, тоже, хотя намеки проскальзывали то тут, то там.
За последнюю сотню лет отряды почти не увеличились, а цель их создания так никто и не назвал. Вопросы тянулись цепочкой все выше и выше по чинам, но вязли, не добравшись до конца, и тонули в недосказанности.
Гвардейцы всех государств нарочито отличались от простых телохранителей или бойцов-профессионалов — они носили особые мундиры, ярчайшими из которых стали, как ни странно вовсе не тускло-зеленые одежды альвов, а красные с золотом униформы карликов. Глубоко символичный фасон как бы говорил о добровольно принимаемом и почитаемом за честь бремени, а также готовности сражаться до последней капли крови.
Карлики-гвардейцы до сих пор обрезали бороды — чтобы вероятному противнику было не за что ухватиться.
Конечно, из-под карниза не было видно даже лиц, не то что растительности на них, но мундиры я узнал. А потом на вершине трапа появился некто в одеждах настолько белых, что с первого взгляда я его попросту не разглядел. Но чин, похоже, был преизрядный.
Я мельком глянул на своего Тронутого спутника. Карла обуревали мысли, далекие от тоски по родине. Он буравил глазами съезжавшиеся в определенный порядок паромобили и тихо поскрипывал зубами.
Лемора же, к моему изумлению, откровенно скучала. Впрочем, она постоянно ошивалась в окрестностях Рыбацкого квартала и наверняка успела повидать разных гостей Материка. Обычно визитеры такого ранга высаживались в Гостеприимном порту, но и сюда, в Торговый, интересные суда заходили не так уж редко. И тем не менее прибытие Гвардии Боргнафельда — не такое зрелище, что случается каждый день и успевает приесться. Если на то пошло, некоторым за всю жизнь даже не предлагают увидеть нечто подобное, и они искренне переживают, читая в газетах о показательных выступлениях карликов в красных мундирах на ежегодном празднестве у Хранителя Равновесия.
Вот же глупости...
Для тех, кто оказался в тот день в порту, будь то угрюмые рабочие доков, ленивые грузчики, или обычные вимсбергские тунеядцы, день выдался удачный. С борта деревянно-стальной посудины на берег вальяжно скатилась жирная пища для слухов, пережевывать которую городу предстояло не меньше недели. Обочины улицы Возрождения, первый из трех главных проспектов города, который вытекал из порта и впадал в бурлящий омут Центральной площади, так скоро и так обильно усыпали зеваки, что унылый день вдруг превратился во внеплановое народное гуляние.
На земле паромобили образовали ровный квадрат, и он с лязгом перегородил проезжую часть от тротуара до тротуара. Расстояние было слишком большим, чтобы слышать что-то помимо общего гомона, и достаточно малым, чтобы не напрягать глаза. Тучная матрона под соседним навесом громко сокрушалась, "как бедные бородатики под таким-то дождем все в железе-то". Карл от такого сюсюканья стал кислее уксуса и громко шикнул на сердобольную бабу, моментально превратив поток соболезнований в водопад оскорблений по адресу "хренова оборванца".
Толкая плотный вал низко стелющегося дыма и низкого гула, паромобили проехали мимо нас. Проплыли за стеклами сосредоточенные лица гвардейцев. Глаза в сплетенных из морщин гнездах были неподвижны, на застывших лицах — спокойная уверенность в собственных силах и полное отрешение от мирской суеты. Очень стары они были, эти карлики, некогда отказавшиеся от всего ради неведомой цели. Неведомой всем, кроме них и царя.
Нам никогда не понять Боргнафельд.
Гвардейцы ехали ровно и неумолимо, и мои надежды на спокойное расследование таяли, как отработанный пар.
— Карл, Лемора, у нас проблема.
— У нас? — девчонка изумленно покосилась на меня.
— Да, у нас. Всех. У всего Вимсберга. Если дело окончательно передадут Гвардии, тряска начнется жесткая. И, думаю, все мы теперь в одной лодке. Скорее всего, они дадут местной полиции один-два дня на служебное рвение, а потом вывернут город наизнанку, и мало не покажется никому. Кроме, боюсь, похитителей.
— Это еще почему?
— Потому что до сих пор они вели себя разумно, если не попались даже Магполу, а значит, наверняка предусмотрели подобный расклад, — я проговаривал мысли вслух, и настроение медленно поползло в бездонную пропасть. Вдруг подумалось, что, наблюдая за новоприбывшими, я совсем позабыл о бренных тяготах внешнего мира. Тяжелая голова со страшной силой напоминала о необходимости поспать. Проклятье на Проклятых, и ведь именно сейчас спать никак нельзя — по той самой причине, что сегмент назад начала внушительное шествие к центру города.
— Придется начинать сразу с посольства. Хрен с ним, с салоном.
— Каким салоном? — говорил Карл, но недоуменно смотрели оба.
— Я же... А, нет, не успел. Там слезы разлились. Короче, был еще один взрыв, но это теперь уже не важно.
— Как это...
— Некогда, Карл, я серьезно. Начнем с посольства, а если надо будет — и ко вторым развалинам отведу.
Когда боргнафельдцы начнут собственное расследование, все пропало. Если мирскую полицию они и могли бы оставить для вида, то вмешательство в их дела гражданского будет вообще немыслимо. А кроме того у них ничего не получится, и они точно спугнут похитителей. Сколь бы ни были круты престарелые бойцы, это просто не их стезя. Пускай любой гвардеец походя отвинтит башку десятерым преступникам в открытом бою. Только причем тут открытый бой? Обсмеяться можно.
Нет. Нельзя. Не до смеху.
Кто это там, на другой стороне улицы, неотрывно глядит на процессию? В светлом бежевом плаще и высоком цилиндре кирпичного цвета? В животе испуганно булькнуло. Цилиндр, одежда, словно сшитая из лоскутного одеяла... Это был давешний щеголь, чьего компаньона я пустил в расход у дверей "Любимицы судеб". Теперь, при свете дня, я разглядел его гораздо лучше. Что-то неладное творится в этом мире: уже второй альв за последнюю неделю, чей облик откровенно попирает все миррионские традиции до единой. Нет, тонкая бородка клинышком и напомаженные волосы в полном порядке, но с одеждой — совсем беда. Чтобы подобрать элементы костюма, настолько неподходящие друг другу, потребуются изрядные усилия. Щеголь постарался от души.
Мимо как раз проплывал центр процессии, и в центральном, отделанном золотом внушительном паромобиле, я увидел древнего, но могучего и кряжистого старика. Он стоял, опершись о церемониальный посох, в ослепительно белом мундире с темным золотым шитьем и черных, как подземные пещеры, солнцезащитных очках. Середина окладистой и прекрасно ухоженной бороды свободно ниспадала до самого живота, а по бокам две объемистых косы уходили за спину и там, словно горные реки, впадали в забранную в хвост гриву. За спиной чиновника подпирал белоснежную фуражку круглый щит с изображением золотого молота — куда царскому посланцу без герба родины?
Я глянул на толпу. Попугаистый альв во все глаза таращился на высокого гостя. От волнения он едва дышал. Это был шанс.
— Ждите здесь, — бросил я Леморе, ибо видел, что Карл с головой погрузился в обдумывание моих слов. Мысли он перемежал со злобными взглядами в сторону процессии, и потому вид имел немного рассеянный. Девчонка рассеянно кивнула и положила руку на плечо товарища.
Было людно. Зеваки, особенно совсем юные, выжидали для порядка пару мгновений, а потом, держась поодаль, пускались вслед за процессией. Я ускорил шаг и точно выверенным движением ввинтился в толпу. Получил пару ожидаемых толчков, один неожиданный удар и, наконец, оказался на другой стороне улицы. Потер ушибленное ребро, на котором наверняка останется след чьего-то недовольства, и быстро направился туда, где только что находилась цель.
Попугай остался на месте — отрешившись от толпы, он увлеченно строчил в блокноте. Я надвинул цилиндр на глаза и постарался притвориться отставшим зевакой. Азартно подпрыгивая, торопливо направился к щеголю и походя задел плечом, вложив в толчок максимум артистизма и грубой силы. Альв зашипел от неожиданности и вознаградил меня за труды — на страницу плюхнулась и принялась стремительно набухать жирная клякса, ручка дернулась и упала в размешанную десятками ног грязь. Я немедленно наклонился, протягивая руку к дорогой вещице.
— Простите, — бормотал я, тайком посматривая на улицу. Никого не было. На той стороне остались только Карл и полукровка, которые о чем-то оживленно болтали.
— Да ты охренел, что ли, быдло? — взвыла жертва моего произвола. Альв оттеснил меня в сторону, сунулся в грязь сам и судорожно зашарил в серо-бурой жиже. — Я с удовлетворением отметил знакомый бас, который подходил владельцу еще меньше, чем аляповатые одежды. Последние сомнения развеялись, и, развязав себе руки фигурально, буквально я сцепил их в замок и прилежно объединил получившуюся конструкцию с подбородком опускавшегося на корточки негодяя.
Беднягу слегка приподняло над землей. Альв, добавив мути в широкую лужу, тяжело рухнул в жидкую грязь. Я разбросал по сторонам еще несколько внимательных взглядов, — никто нас не видел, — ухватил бесчувственную жертву подмышки и поспешно втащил в подворотню. Слишком близко был квартал Порядка, чтобы подобные проделки считались невинными шалостями. А милый дворик с очень удачно разросшимися кустами как раз пустовал.
Под уютным, непроницаемым на вид сводом ветвей перемазанный в грязи альв напоминал пьяного бродягу, которого внезапно сморил сон. Можно было немного расслабиться. После встречи с Карлом сигарет уцелело мало, а после его зажигалки — еще на две меньше. Тоскливо вспомнилось, что в окрестностях нет ни одной приличной табачной лавки, а поход на бульвар Поющих игл откладывается на неопределенный срок. Я тяжело вздохнул, достал очередной бумажный цилиндрик и повторил вздох еще раз. Спичек все так же не было, а изобретательный урод с полезными карманами в тот миг общался с товаркой по несчастью, и бежать за ним было бы неразумно. Догнав количество вздохов до тройки, я вдруг поймал любопытную мысль и осторожно захлопал по бокам и бедрам жертвы. Та не торопилась возвращаться из мира грез.
Может, курение меня когда-нибудь погубит, но тогда вредная привычка оказалась весьма полезной — в поисках огня я изъял у альва не только непромокаемую, снабженную отдельным чиркалом коробку спичек. Под клоунским плащом обнаружились два стальных кастета и длинный стилет, а в рукаве — хитрый, но простой в использовании механизм, который, стоило только владельцу особым образом изогнуть кисть, выстреливал длинной и очень-очень острой иглой. Саму машинку я не тронул, а вот иглу отстрелил в кусты. Для предстоящей беседы наличие у собеседника столь радикального средства прекращения разговора не годилось. Продолжив мысль, я для верности связал теперь уже полноценному пленнику руки его же брючным ремнем и перевернул на живот. И лишь тогда выжидательно уставился на профиль нелепого альва и закурил.
Полсигареты спустя я успел пожалеть, что врезал ему так сильно, но тут тело подало первые признаки жизни — словно смертельно больная корова задала последний вопрос мяснику. Возможно, удар повредил шею — едва наметив поворот головы, попугай злобно зашипел и, бормоча что-то откровенно анатомическое, заново сунулся носом в податливую грязь. Скрюченные пальцы заскребли по земле, просеивая полные горсти. И вот, наконец, он попробовал встать.
Я опустил ботинок на успевший приобрести совсем уж гнусный окрас плащ. Под ним сдавленно захрипело, завозилось и вновь упало на мокрую, осклизлую землю. Для щуплого альва ваш покорный, но не подобный пушинке слуга, был серьезным поводом внять голосу инстинкта самосохранения.
— Куда дергаешься-то? — ласково пожурил я, слегка усиливая нажим, — лежи, лежи, дорогой. Поговорим — тогда и встанешь. Или не встанешь. Знаешь, у карликов есть поговорка: "Говори, чтобы править"? Ну вот ты сейчас почти карлик. Будешь говорить — правление не обещаю, но жизнь, глядишь, останется при тебе. Главное, не лезь в изобретатели — пойдем с тобой по накатанной дорожке. Я спрашиваю, ты — отвечаешь. Идет?
