Зиманский тоже это услышал и одним движением, снова напомнив мне фокусника, накрыл свой подарок занавеской.
Мама вошла, улыбаясь и вертя в руках неподписанный голубоватый конверт:
— О, все в сборе. Сынок, — улыбка ее сделалась счастливой, — тебе лучше уже? А нас, представляешь, отпустили затмение смотреть — все бюро, оставили только дежурного. Сказали, можно не возвращаться! Так что займусь-ка я пирожками, как считаешь?
— Письмо пришло? — я кивнул на конверт.
— Не знаю, — мама весело развела руками. — Мужчина какой-то отдал у подъезда. Бывает же такое!..
Хиля хотела что-то сказать, но промолчала, выразительно глядя на меня. Зиманский нервно переминался с ноги на ногу.
— Хорошо, — мама повернулась, чтобы идти. — Через полчаса пожалуйста на чай, ребята.
— Вот так, — проводив ее взглядом, прокомментировала Хиля. — Я же говорила! — она покачала головой. — Странный он, тот мужик. Глаза просто никакие... тухлые глаза, как у покойника...
— Вы меня простите, — сухо сказал Зиманский. — Я заберу эту вещь и принесу вам завтра нормальный приемник. Не вышло так не вышло.
Через полчаса мы сидели за столом, и я не мог отвести взгляда от лежащего на окне конверта. Мама еще не вскрыла его, может быть, дожидаясь "отца". Или просто забыла в хлопотах. Но я-то помнил, и тревога моя все разрасталась. И еще — в нее вплеталась какая-то раздражающая мысль, связанная с загадочным ящиком
— А что там такое, на комоде? — мама налила Зиманскому чашку чая. — Не вы принесли, Егор? Интересная какая-то штука, большая... Новый приемник?
— Ну да, только он не работает, похоже... Ребятам вроде как на свадьбу подарил, и нате вам — бракованный.
— Безобразие! — мама покачала головой. — Дорогая ведь, наверное, вещь...
Мысль, которая беспокоила меня, вдруг обрела очертания. Это было очень просто: Зиманский не разбирается в радио, он вообще не технический человек, несмотря на свою феноменальную память, поэтому смешно предполагать, что эту штуку он собрал сам. Тогда — кто? И что за "другое место", откуда якобы велась передача?..
* * *
С нами в лифте поднимался еще один человек, высокий, плотный, с улыбчивым лицом, в шуршащем белом халате, наброшенном поверх строгого костюма. Что-то в нем показалось мне знакомым, я присмотрелся и заморгал от удивления: мы уже встречались этой бесконечной ночью, именно он выглянул к нам с Полиной из дверей "Радиокомитета" и весело спросил: "Принесли?". Теперь он выглядел совсем по-другому, но все равно был легко узнаваем — я, наверное, узнал бы это лицо даже в огромной толпе.
— Привет! — человек тоже воскресил в памяти мою повязку на глазу. — Ну что, нашли старушку? К дознавателям-то ходили?
— Да, спасибо! — я кивнул, непонятно чему радуясь. — То есть нет, не нашли. Найдем, завтра. Куда она могла деться?
Мы поулыбались друг другу. Он объяснил:
— А я тебя тогда перепутал. С одним знакомым... Неблизким знакомым, конечно. Он мне катушки должен был принести, я часа четыре его ждал. Так и не пришел, скотина...
"Зачем он мне это рассказывает? — существо у меня внутри удивленно подняло бровки. — Потому что общительный? Да я ему никто, не наплевать ли ему на мое мнение?.."
Вот тогда меня и кольнуло в первый раз. Все, что случилось до этого — ерунда, и я это понял как раз в тот момент, когда почувствовал укол тревоги. Всего их будет три, но я об этом, конечно, не знал, просто прислушался к новому ощущению и подумал: дело плохо.
Мысль ("ой как плохо, и не представить!") пришла и сразу испарилась, а я остался в скоростном лифте с задумчивым Трубиным и этим человеком из "Радиокомитета".
Интересно, что он здесь делает? Ночью, глубокой, темной зимней ночью? Готовит сводки для объявления по радио? Маловероятно. Такие вещи по радио не объявляются, и никто в городе не узнает наутро, что творилось под покровом темноты после скрытого от всех объявления тревоги. Начнется обычный день: к утру на месте взрыва уже разгребут завалы, расчистят проезжую часть, разъедутся деловитые дознаватели и судмедэксперты, и лишь разрушенная стена дома будет напоминать о том, что там стояло когда-то кафе для ночных сотрудников.
А если этот улыбчивый мужчина работает здесь, в спецгородке, то что он делал вечером в "Радиокомитете"? Как вообще связаны эти две организации, одна из которых формирует наш досуг, а вторая следит за моральным обликом?..
И этот укол — словно маленькая сирена внутри, которая взвыла, объявляя об опасности и тут же стихла.
Лифт выпустил нас на втором этаже и сразу ухнул вниз на чей-то вызов. Человек из "Радиокомитета" деловито ушел, напевая себе под нос, а мы, словно связанные невидимой перемычкой сиамские близнецы, затопали по ковровой дорожке к кабинету с черной доской и лекционными скамейками.
Нас встретил Голес, румяный, бодрый и совсем не заспанный, словно не ночь стояла на дворе. Рядом с ним на скамейке, поджав ноги, сидела напуганной курицей продавщица Ивкина и смотрела на нас круглыми встревоженными глазами. Я обратил внимание, что одета она гораздо опрятнее, чем в магазине: на ней было темное фланелевое платье, немного похожее на домашний халат, и белый пуховый платок, наброшенный на плечи. Ноги в мокрых валенках она старалась спрятать под скамейку как можно глубже. А вот волосы так и не вымыла, и они облепили голову, как шлем.
— Ходили на медосмотр... — извиняющимся тоном начал Трубин, но тут девица вдруг оживилась, увидев меня, и воскликнула почти с радостью:
— Вот этого я знаю! У-у, ворюга чертов!..
Я отшатнулся. Впервые меня вот так, в глаза, назвали вором, и звучало это отвратительно.
— Ворюга, ворюга! — она даже чуть подпрыгнула на своей скамейке. — Я тебя помню, я видела, как ты там по углам прятался! На шмотку чужую позарился, сволочь!..
— Стыдно! — Трубин укоризненно всплеснул руками. — Стыдно валить с больной головы на здоровую, вы же знаете, что попались!
— Я — попалась?! — Ивкина ощетинилась и пригнула голову. — Это с какой же радости я попалась-то? Я, слава Богу, работаю честно, ко мне претензий нет. А вот этот, — она показала на меня пальцем, — ворюга! Он же вашу куртку и спер!
Голес пока молчал, слушая, а я все косился на него, пытаясь понять, верит он этой женщине или нет. По всему выходило — не верит, но по лицу его ничего невозможно было прочесть.
— А кошелек? — вкрадчиво спросил Трубин. — Скажете, не думали присвоить? Не хотели на ситчик себе денег раздобыть?
— С... ситчик? — Ивкина вдруг запнулась на этом слове, и лоб ее слегка покраснел. — Ну и что, за мысли не судят!
Я с изумлением понял, что угадал — надо же, до чего стандартны люди! И не слышал ведь, что происходило в магазине, а вычислил абсолютно точно!
— Так как все было? — мягко поинтересовался Трубин. — На самом деле — как?
— А я все объяснила гражданину дознавателю, — продавщица уже пришла в себя и сидела, независимо задрав подбородок.
— Хорошо! — сказал Голес, жестом приказывая Трубину замолчать. — Я все понял. — он посмотрел на Ивкину, потом на меня, потом снова — на нее. — Значит, гражданка Ивкина, вот этого человека вы знаете. Хорошо. Теперь расскажите о том, втором, который тоже был в магазине в момент кражи.
— О каком втором? — удивилась она.
— Всего в зале было четверо, — терпеливо объяснил дознаватель. — Трое, включая вас, находятся здесь. Я бы хотел услышать о том человеке, которого с нами нет.
Ивкина задумалась. По лицу ее было видно, что она просто не помнит, был ли в магазине кто-то еще. Вспоминая, она шевелила губами, словно шепталась с кем-то, но и это не помогло:
— Да нет, вроде никого не было.
— Не было или не помните? — нажал Голес.
— Не помню, — выдохнула женщина.
— Угу. Значит, вполне вероятно, что кто-то все-таки был? А вы занимались покупателем и не обратили на него внимания?
Ивкина поколебалась:
— Ну, может... — взгляд ее снова остановился на мне. — Но ведь это он, он куртку взял! Я точно знаю!
— Откуда? — удивился дознаватель. — Сверток лежал внизу, на батарее, и вы не могли видеть его со своего места. А значит, не могли видеть и вора. Как же вы утверждаете?
— Так больше же некому! — она, кажется, уперлась. Чем-то я сразу ей не понравился, еще в магазине, наверное, и теперь никакая сила не могла заставить ее отнестись ко мне иначе.
Трубин внезапно подошел к Голесу, наклонился к его уху и быстро зашептал что-то, делая пассы руками. Тот, подумав, кивнул, и мой обворованный друг торопливо удалился.
Мы остались втроем.
— Сейчас сюда подойдет человек, — обращался Голес к продавщице, но глядел почему-то на меня, — и вы скажете мне, виделись ли с ним раньше. Хорошо? Одна просьба: не обманывайте. Если виделись, так и скажите.
Ивкина неуверенно покивала, но тут же вскинулась снова:
— А этот точно куртку взял. Морда у него бандитская.
Я засмеялся, и Голес слабо поддержал меня, листая свои бумажки.
— Нет, серьезно! — девица обиделась. — Я этих крыс конторских, как облупленных, знаю. С виду-то приличные, а как стянуть, что плохо лежит, так они — первые. А потом на честных людей валят.
Мне вспомнилась какая-то давняя демонстрация в честь Дня Труда, когда люди в праздничной толпе поймали карманника и сдали его постовому. Он, кажется, разрезал сумку какой-то женщины и вытащил талоны и деньги — и этот человек действительно напоминал крысу быстрыми движениями маленьких темных глазок, поворотами юркой шеи и мелкими, бисерными жестами ловких длиннопалых рук...
Теперь и я — вроде него. Отличаюсь-то я только тем, что не выгляжу, как вор, в остальном мы — собратья. Но почему? Я украл куртку не ради обладания вещью, а из-за чего-то другого, что я не мог сформулировать. Это было человеческое чувство, очень странное, даже неестественное, но все же далекое от чистой корысти.
Ожил громкоговоритель, прошелестело: "Внимание, Чемерин, специалист-три, подойдите в сектор пятнадцать, вызывает специалист-один Трубин. Внимание, Чемерин, специалист-три, подойдите в сектор пятнадцать, вызывает специалист-один Трубин".
А я вдруг снова захотел признаться и едва удержался, чтобы не сказать Голесу: "Простите меня, это я — вор". Дознаватель молчал, читая какой-то длинный список фамилий. Ивкина молчала тоже, зыркая на меня неприязненно и хмуро.
"Внимание, Чемерин, специалист-три, подойдите в сектор пятнадцать, вызывает специалист-один Трубин".
"Странно, — подумал я. — Куда он уже успел запропаститься? Только что ведь разговаривали, несколько минут назад...".
Трубин вернулся минут через пятнадцать — один, с озадаченным лицом. Он даже постарел от волнения, и я увидел, что ему вовсе не сорок пять, как казалось мне вначале, а гораздо больше пятидесяти, и он — больной, усталый человек. Весь вид его говорил о том, что произошло что-то плохое, странное, неожиданное, и он был к этому не готов.
— Ну? — Голес поднял глаза от списка и улыбнулся всеми розовыми подушечками своего лица.
— Его нигде нет... — Трубин непонимающе развел руками. — Понимаете, он просто пропал.
Вот тут меня и кольнуло во второй раз: я увидел выражение лица продавщицы Ивкиной.
Понимаете, количество всевозможных гримас, подвластных живому человеку, все-таки ограничено. Он может удивляться, хмуриться, смеяться, недоверчиво смотреть, презирать, обижаться, да все, что угодно — но на нее лице вдруг появилось нечто новое, никогда раньше мной не виденное. Это было похоже на парадокс: глаза обрадовались, а рот неожиданно искривился, утратив губы и превратившись в тонкую изломанную трещину.
— Тот человек, со шрамом? — уточнил я, уже понимая, что его не найдут, не получится, и все это не просто так — он действительно в чем-то виноват, но не в том, в чем обвинил его я. Куртку он, конечно же, не крал, но...
— Ну да. Чемерин, — пробормотал Иосиф, опускаясь на жесткую скамейку. — Быть не может! Некуда здесь убежать, я предупредил на КПП, его просто не выпустят... Если только он в одном из блоков, но там ночью всегда заперто...
— О-очень интересно! — Голес вдруг весь подобрался, как охотничья собака, и стал странно жилистым, поджарым, быстрым. — Вот что, уважаемый, сейчас же объявляйте тревогу.
— Я не имею права... — начал Трубин, но не стал продолжать. Его ноги сами разогнулись, поднимая тело, и двинулись к телефонному аппарату.
— А вы, — Голес повернулся к Ивкиной, — пока задержаны.
Она взвилась, вскрикнула, готовая забиться в истерике, но на ее руках, зубасто лязгнув, защелкнулись наручники, вызвав у меня своим видом целую бурю воспоминаний.
— Вот так. — сказал дознаватель. — Для спокойствия.
И тут по громкоговорящей связи, заставив Трубина оторваться от телефона, прозвучала моя фамилия — то есть, не моя, а фамилия Глеба, моего родного отца. В женском варианте — и это было самое странное. Вкрадчивый голос озвучил ее, назвав неведомую женщину "специалист-два", и приказал немедленно подойти к главному входу, объяснив: "... прибыла няня с вашим ребенком".
— Боже мой! — вскрикнул Иосиф, бросая трубку на рычаги. — Этого нам только сейчас не хватало!
— А что? — еще не отойдя от шока, спросил я.
— Это Мила — ее вызывали! Ну, няня, ну, молодец!.. — по лицу его, как кислота, разлилась досада. — Решила смотаться домой и привела маленькую, ночью, вы представляете!.. Что же делать? Куда мы ее сейчас денем?..
— Мила, — повторил я, — ваша дочь...
— Что именно вас тут удивляет? — поинтересовался Голес.
— Фамилия.
— Естественно! По мужу, а как же, — Трубин снова взялся за трубку и заговорил в нее, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Пропал Чемерин, в подвале нет, на этажах нет, по трансляции не отзывается. Объявляйте тревогу по городку, он — опасный преступник. На кафедре находится дознаватель Голес, который ведет дело. Уголовное дело. Это — его распоряжение.
Ему что-то ответили, он подумал и сказал:
— Возможно, и вооружен. Не знаю. У нас есть свидетель и... не знаю. Объявляйте тревогу.
Как звучит эта самая тревога, я не знал и представлял себе пронзительную сирену, как в шпионских фильмах, которые часто крутят в нашем служебном клубе. Но вместо этого просто снова включилась трансляция, и мужской голос, полный ледяного спокойствия, четко произнес:
— Внимание, всему персоналу! Немедленно занять свои рабочие места и доложить непосредственным начальникам! Взводу внутренней охраны срочно явиться на центральный пост! Всем ответственным лицам проверить наличие пациентов в блоках! Включить освещение территории!
За окном вспыхнул белый день, словно где-то неподалеку возникла и зависла в небе вспышка ядерного взрыва. Я подошел о окну, отодвинул край шторы и увидел, что на каждом столбе, дереве, крыше зажглись мощные лампы дневного света, соединенные друг с другом, будто паутиной, тонкими проводами. Их были сотни, если не тысячи, и ощущение нереального дня было удивительно полным, лишь темное звездное небо с черными штрихами облаков нарушало картину.
— Внимание, Чемерин, специалист-три, немедленно подойдите на центральный пост или свяжитесь с ним по телефону! — напористо продолжал голос в динамиках. — Всем лицам, знающим о местонахождении специалиста-три Чемерина, доложить на центральный пост!
