— Раз, два, три, проверка, — явственно прозвучал по трансляции удивительно знакомый женский голос, и Таня напряглась. — Раз-два, раз-два. Ура, звук есть!.. — голос отдалился от микрофона, но все равно был хорошо слышен. — Игорь, выйди на улицу, послушай, как там.
"Алька! Вот ты чем занималась, пока мы там волдыри на ногах натирали!.. А что, занятие хорошее. Главное — не пыльное. Ты же у нас отдыхаешь, у тебя тяжелый день был, сильно, небось, потрудиться пришлось.... Смотри, не надорвись только с непривычки".
Злость и едкая обида чуть не заставили Таню встать на гудящие ноги и сходить в клуб, чтобы высказать подруге наболевшее. Остановила ее одна странная, почти иррациональная мысль: а смысл?.. Можно, конечно, пойти, потрясти кулаками, обругать малолетку пообиднее, сказать, что любовь — любовью, а на службе все равны.... Но смысл — вот что важно. Зачем надо это делать, если девчонка сама не хочет быть, как все, и наплевать ей, что другие мучаются? Она ведь не поймет, просто обидится и перестанет разговаривать. А то и Голубю нажалуется, и не будет никакого пикника на канале имени Москвы. А дальше что? Конец дружбе, которая в жизни, между прочим, единственная?..
Таня осталась сидеть.
— Игорь, слышно?.. — после паузы донеслось из динамика. — Если слышно, рукой помаши, я в окно смотрю... Ага. Громкость как, ничего?.. Потише сделать?.. Я не понимаю, что ты показываешь. А-а... поняла. Все, поднимайся.
Несколько секунд в черной тарелке шелестел лишь фон, потом голос Альки вдруг сказал торжественно и с подъемом:
— Уважаемые солдаты, сержанты, прапорщики и офицеры, а так же гражданские специалисты! Говорит радио N-ского полка связи, добрый вечер, и поздравляю вас с успешным восстановлением нашей радиотрансляции! Каждый день с трех до четырех часов заявки на исполнение музыки принимаются в помещении библиотеки, желательно, в письменном виде. Мы просим вас так же помочь в создании новой фонотеки части. Если у кого есть кассеты с хорошей музыкой, приносите, мы перепишем и вернем. Внимание! Если в каком-либо помещении нас сейчас слышно плохо, пожалуйста, позвоните по телефону 6-24 в кабинет начальника клуба. Сегодня в семь часов вечера состоится первый концерт по заявкам, так что уже можете заказывать.... Да, а сейчас для всех, для поднятия вашего настроения, прозвучит композиция "Встреча" из кинофильма "Цыган"!..
Зашуршала пластинка, и над частью полилась музыка.
А у Тани неожиданно испортилось настроение. Оно и без того не было слишком хорошим, но сейчас ей просто захотелось умереть, такая вдруг тоска навалилась на душу, словно тяжелый пресс. И с чего вдруг? Все ведь нормально. Пытка на сегодня кончилась, скоро все утихнет, и можно будет забраться с Лешей на какие-нибудь задворки части и сидеть там до звезд, болтая обо всем на свете... Может, дело все в том, что никуда ей с Лешей не хочется, а хочется лечь на кушетку, завернуть голову в халат и долго-долго не двигаться и ни о чем не думать?..
— А что, с музыкой действительно веселее работается, — в кабинет вошел подполковник Павлов. — Да, Тань? Смотри, народ тащится, как удав от хлористого кальция. Вон, в окно глянь!
Таня послушно посмотрела в окно и вдруг увидела майора Голубкина, который, стоя у своей казармы и подняв глаза на черную тарелку, задумчиво чему-то улыбался. Он был такой не один, многие замерли на полпути, но видела Таня почему-то только его — наверное, потому, что в тот момент он сильно отличался от прочих смертных. Нормальный офицер, у которого забот полон рот, никогда не станет слушать музыку с таком лицом, озадаченным, грустным и довольным одновременно.
"Это твоя любимая мелодия, что ли? — подумала девушка почти с ненавистью. — Что ты встал, как памятник, людям ходить мешаешь?.. Тоже мне, Ромео полкового масштаба.... О чем думаешь-то, редиска? Иди, работай, Лешику хотя бы помоги. Как с девочками молодыми на машине кататься, так ты первый, а как руками что-то делать, так нет тебя...".
Она не могла объяснить самой себе, за что так сильно не любит проклятого майора. Вот не любит — и все. Вроде нормальный мужик, не противный, не вредный, а не лежит сердце, и чем дальше, тем больше...
Мелодия кончилась. Какое-то время в трансляции еще шелестело и потрескивало, потом динамики затихли, и все с сожалением вернулись к своим делам.
Наступал ранний вечер, дождя не предвиделось. Таня без толку побродила по санчасти, но работу уже разобрали другие, и делать ей было совершенно нечего. Больных тоже пока не намечалось.
"Схожу! — она махнула рукой, бросила халат на спинку стула и двинулась к дверям на улицу. — Хоть ты и большая поганка, а все же не хватает мне тебя...".
Аля отыскалась на втором этаже клуба. Деловитая, в линялом солдатском "хебе" и драной косынке, повязанной на манер черепашек ниндзя, с гвоздями во рту и молотком в руке, она стояла на верхней ступеньке высокой деревянной лестницы и примеривала на место отбитый кусок потолочного карниза. Вокруг носились какие-то бойцы, начальник клуба в заношенной форме с подвернутыми рукавами яростно пилил ножовкой фанеру, а в актовом зале, похоже, уже тренировались юные дарования — оттуда доносились звуки синтезатора и нестройное пение: "...плачет девочка в автомате...".
— Привет, — сказала Таня. — Личный состав пришел в полный восторг от твоего дебюта на радио, даже я чуть не прослезилась.
Аля выплюнула в ладонь гвозди:
— А мы тут плюшками балуемся.
— Да уж вижу. Пыль столбом, бодрое гиканье и здоровый рабочий настрой. Может, слезешь на пять минут, потреплешься со старой боевой подругой?
Аля вопросительно взглянула на начальника клуба, получила в ответ снисходительный кивок и спустилась с лестницы. Таня заметила, что обута она в какие-то ужасные, совсем растоптанные кроссовки с лохматыми шнурками, форма на ней воняет чужим потом, и вообще, вид у рядового Малышевой весьма далек от совершенства.
— Не принюхивайся, — брезгливо сказала Аля. — Сама знаю. Но другого ничего нет, а я потом в душ схожу. Свои-то шмотки жалко рвать, все-таки новые. Мне Староста эту хламиду выделил от щедрот души...
— Бандану сними, — усмехнулась Таня. — Тебе не идет. Есть тут место, где можно покурить? Или везде пожароопасно?
— Ну, почему, — Аля стащила косынку с волос, скомкала ее и сунула в карман. — Пошли на крышу.
— Как — на крышу?..
— Ну, понимаешь, мы тут провода тянули, чердак открыть пришлось. Так я ключик-то и заныкала, пригодится, если позагорать соберемся.
С горячей от солнца двускатной крыши клуба почти вся территория полка была видна, как на ладони, даже плац, который наполовину загораживало здание общежития, и тот просматривался до самого забора.
— Ты тут своя в доску, — Таня уселась, опасливо цепляясь за какую-то гнутую антенну. — Ключи уже таскаешь, с начальником клуба на "ты"...
— А что? Мне нравится, — Аля пожала плечами, выбрала подветренную сторону и тоже плюхнулась на жесть, но без всякого страха. — Грязновато, конечно. Запущенно. Но ничего, мы скоро все вылижем, выкрасим и будем балдеть, пока нас на пенсию не попрут.
— Боюсь, недолго, — сказала Таня, поглядывая вниз. — Ты новость насчет Балакино знаешь? Если президенту что-то не понравится, плакала и трансляция ваша, и ремонт, и все прочие радости жизни. Поедем на полигон грязь месить, а там клуба вообще нет, кино под открытым небом показывают.
— Да мне все равно, — буркнула Аля. — В узел перейду, в конце концов.
— Я тебя хотела спросить: ты что, вообще на построения ходить не будешь? — Таня пристально посмотрела на нее. — Подсуетился Юрочка, отмазал тебя от этой каторги? Что краснеешь-то?.. Между прочим, сегодня там девчонке одной от жары плохо стало, в госпиталь увезли. Гоняли нас три с лишним часа, пока у нас глаза в кучку не сделались, ноги, вон, до сих пор гудят... Я, конечно, понимаю — трансляция дело святое, без нее нам не жить. Но лично мне было самую малость обидно.
Аля отвела глаза:
— Ты прекрасно знаешь, что я в это время работала, а не балду пинала. И Голубкин тут ни при чем, это приказ Старосты. Испугался, бедный, что я от сердечного приступа умру, вот и поставил меня радистам помогать, чтоб была на глазах.
— Да не надо, — Таня махнула на нее рукой. — Староста, между прочим, Крюгера намного больше боится, чем твоих приступов. Ему надо мирно на пенсию уйти, чтобы, по возможности, никто не трогал и нервы не мотал. Так что ты мне лапшу на уши не вешай. Нам всем три дня жить осталось, а потом нас порвут, как бобик грелку, и выкинут в Балакино. А тебя, кажется, все это вообще не волнует, тебе даже на девчонок наплевать! — она почувствовала, что начинает заводиться. — Ты только ради него сюда пришла, а все остальные для тебя — вообще не люди, а так, букашки, которые только под ногами мешаются.... Но ты об одном забыла: Юра твой в полку не навсегда. Уволится он, и от тебя, голубка, останется мокрое место.
Аля поглядела на нее с неожиданной тоской в глазах:
— Я знаю. Он не только в полку, он и в моей жизни не навсегда. Не все ли равно, что потом-то будет?
— Потом тебе жить еще лет пятьдесят с хвостиком! — Таня повысила голос. — Как-то и с кем-то! И, кроме сегодняшнего дня, будет масса других дней. Ты о будущем думать не хочешь, а надо. Хотя бы о ближайшем будущем, когда тебе одной, без него, здесь служить придется.... В общем, завтра утром, когда все соберутся на плацу, ты уж изволь туда явиться. И чтобы ходила с нами, сколько надо, песни пела и вообще. Понятно?
Аля вздохнула:
— Прости, Тань, я сейчас, наверное, тебя обижаю.... Но я буду делать не то, что хочешь ты или другие девочки и мальчики, а то, что скажет мой начальник. В данном случае я имею в виду Старосту, поскольку мой фактический начальник — он. А Голубкин.... Это, конечно, детство, но он мне дороже тут всех вместе взятых, и тебе лучше вообще о нем не говорить, если не можешь сказать ничего хорошего. Прости и не сердись. Когда ты кого-нибудь полюбишь, ты меня поймешь.
Таня долго молчала, потом поморщилась и осторожно поднялась на ноги.
— Несет от тебя черт знает чем, — сказала она. — Зайди хоть в санчасть, помойся, а то как хрюшка, ей-Богу...
* * *
— Спи, чего ты ерзаешь? Весь бок мне отдавила, покоя никакого... — майор Голубкин проснулся окончательно, протянул руку и зажег настольную лампу. — Ого, два часа.
Аля посмотрела на него ясными, совершенно не заспанными глазами:
— Да я же не ерзаю, тебе показалось.
— У тебя опять бессонница? — он взял со стула недопитый чай. — Ты, Сашка, угробишься так. Днем работаешь, ночью в потолок смотришь.... Займись хоть чем-нибудь полезным, раз тебе ни еды, ни сна не надо. Воротничок мне подшей или, к примеру, за стол сядь и напиши что-нибудь. Бумаги навалом, бери любую тетрадку и твори, сколько влезет.
— Нет, — Аля обняла его, — я не хочу сейчас от тебя уходить. А вдруг нам больше никогда не удастся вот так... вместе...
— До двадцать восьмого все наше, — Голубкин ласково улыбнулся ей. — Ну, а потом только днем, конечно, сама понимаешь. Господи, почему они не могли эту дурацкую кровать пошире сделать хоть на десять сантиметров!..
— Она же рассчитана на одного человека, — засмеялась Аля.
— Ну и зря, могли бы предусмотреть... Черт, ну вот, я тоже уже проснулся. Чем теперь прикажешь заниматься?
— А может?.. — девушка радостно вскинулась и тут же отвернулась, зажимая себе рот рукой.
— Да ты что, я же не половой гигант, — майор допил чай и поставил стакан обратно. — И так уже... сначала днем, потом вечером. Это ты молодая, сил много, а я уже старый, меня надо беречь, чтобы ненароком не умер. А знаешь, кто ты?.. — он вдруг словно о чем-то вспомнил. — Ты Лолита. Никогда не читала? Точно — Лолита! Даже внешне похожа, только она помладше была. Я тебе на той неделе книжку принесу, почитаешь для общего развития.
Аля вдруг тревожно приподнялась на локте:
— Юра, у нас с тобой уже что-то не так?..
— Все нормально, — Голубкин устало закрыл глаза. — Мне же не двадцать лет, чтобы вот так — "поматросил и бросил". Измучили меня, отдохнуть хочу, выспаться... Ты тут ни при чем. Главное, Сашка, чтобы больше не было никаких бурных страстей, хорошо? Это никому не нужно, давай вести себя как взрослые люди. А то уже весь полк болтает... Я со Старостой договорился, у тебя после двадцать восьмого помещение в клубе будет, оборудуешь его, как хочешь. До шести часов вечера трансляция — твоя обязанность, а после шести — Игоря. Ну, и рисовать там, что понадобится... Вариант неплохой, учитывая, что это единственная подходящая для тебя работа.
Девушка кивнула:
— Хорошо.
— А я тебя всегда достану, не волнуйся, — майор потрепал ее по щеке, ласково, совсем как настоящий отец. — На природу поедем, на наше место заглянем, и я тебе одну штуку в башне покажу, ты такого еще не видела.... А там, дальше, видно будет. Что ты улыбаешься? Вот редиска, не трогай ты меня... — он начал смеяться от щекотки, пытаясь отпихнуть Алины руки. — Нам вставать ни свет ни заря, перестань, ради Бога!.. У тебя глаза уже красные.... Вот черт, разбудил вулкан страсти на свою голову. Ну?..
— Тебе музыка вчера понравилась? — безмятежно поинтересовалась Аля.
— Не заговаривай мне зубы, — майору Голубкину было весело. — Музыка хорошая, я вообще этот фильм люблю.... Вот черт! — на лице его вдруг появилось изумленное выражение. — Нет, я все-таки половой гигант...
— Что и требовалось доказать.
...Ей снова снилось то самое место — окраина маленького городка, заметенного снегом по самые крыши. Домик с обледеневшим крыльцом, какие-то мрачные заборы среди сугробов, узкая дорожка, синие деревья леса, сказочная метель, плоский свинец зимнего неба. Открылся люк, и вниз, раскручиваясь и гремя деревянными ступеньками, вывалилась короткая веревочная лестница. "Ну, давай!" — крикнул кто-то добрый и человечный, стоящий за пределом видимости, в грохочущем холоде тесного салона. Вертолет висел над землей так низко, что легкий снег разносило в стороны, как взрывом. "Спасибо! Дай тебе Бог долететь!" — Аля свесила в люк ноги и ясно разглядела на них незнакомые полувоенные ботинки из толстой черной кожи. "Не бойся! — тот человек улыбнулся сверху. — Набери воздуха и вперед!". Снаружи было холодно, очень холодно, и льдистые снежинки острыми когтями царапали зеленую обшивку. Призрак солнца показался на минуту, нарисовал на промороженной земле тень вертолета и исчез. "Я здесь, — сказала Аля. — Я прилетела, ты только скажи, где тебя искать". "Я тоже здесь, — ответили ей. — До конца этого века у нас есть время...".
...— Саш-ка! Вставай, у нас беда!
— Что?! — она дернулась, боднула головой железную спинку кровати, открыла глаза, и в них сейчас же врезался острый, как бритва, солнечный луч. — Что, Юра?..
— Да осторожнее ты, — Голубкин потрогал ее макушку, сидя рядом уже в форме и кепке. — Просыпаться, красавица, тоже надо уметь, а то так и сотрясение мозга схлопотать можно.... Давай, одевайся, через пятнадцать минут построение полка. Тебе придется пойти, Крюгер сейчас в бешенстве.
