Именно у Уэйнрайта всегда был огромных запас поистине киплинговских баек о том, что люди могут делать в стрессовых ситуациях. Говоря об одном из своих молодых командиров эскадронов, он сказал:

— Этот человек так вежлив, что иногда это сводит меня с ума! Заметьте, он не подобострастен — он просто от природы вежлив. Он не теряет хороших манер даже в бою; на днях я разговаривал с ним по танковой рации, когда его машина должна была использовать свое орудие, и С. сказал: «Извините, сэр, но я ДОЛЖЕН стрелять...» а затем спокойно возобновил разговор после завершения огневой задачи.

— Или в свои очень вежливые дни, — рассказывал Уэйнрайт, — он добавлял: «Не могли бы Вы подождать минутку? У меня здесь есть кое-какие дела».

Именно Уэйнрайт рассказал историю, о том, как складской клерк в Корее чуть не сорвал операцию в Индокитае. Из-за странной случайности ионизации облаков связь бронетанковой группы в один прекрасный день была почти заглушена звонким американским голосом со склада снабжения в Корее, декламирующим длинный список предметов снаряжения. Он был слышен ясно и четко на расстоянии в 4000 миль и оказался невосприимчивым ко всем мольбам и просьбам (по-французски, конечно) заткнуться на некоторое время. К счастью, полковник Харрис, американский наблюдатель из MAAG при французах, оказался поблизости и тоном, американское происхождение которого (как и властность) было безошибочно понятны сержанту снабжения в Корее, прорычал:

— Убирайся к черту с этого радиоканала! Тут война идет!

Согласие последовало незамедлительно.

В другом случае вечно вежливый С. попал в довольно неожиданную дилемму. В Индокитае, где крестьяне, и мужчины и женщины, носят одинаковую одежду и шляпы, и где женщины почти так же плоскогруды как и мужчины, партизаны-коммунисты очень часто выдавали себя за женщин, если их загоняли в угол. Поэтому окончательная идентификация была возможна только путем физического обыска. Столкнувшись с такой задачей, С., который в то время только что прибыл из Франции, где в Бронетанковом училище этой конкретной ситуации не обучали, запросил по рации вышестоящего командира и немедленно получил четкий ответ:

— Хватайте их за жопу, капитан!

Однако именно это сообщение было перехвачено контрольной сетью командования в Ханое, в чьи обязанности входило прослушивание радиопередач, чтобы убедиться, что радисты подразделений соблюдают правила безопасности и другие предписания. Связисты в командной сети были из женской вспомогательной службой французской армии, и содержание этого конкретного сообщения почти шокировало через наушники девушку-связиста, которая немедленно сообщила об этом крайне неподобающем сообщении по обычным каналам.

Бронетанковая группа должным образом признала факт отправки сообщения, но, в свою очередь, спросила, будет ли личный состав женской вспомогательной службы более удовлетворен, если сообщение будет гласить: «Пожалуйста, вставьте руку во влагалище — если таковое имеется — подозреваемому мятежнику». Ответа от отдела женской вспомогательной службы не последовало.

К началу 1953 года, когда война в Корее явно приближалась к своему окончательному завершению, большинство французских командиров отбросили всякие иллюзии относительно возможности успешного завершения войны в Индокитае. Подписание соглашения о прекращении огня в Корее в июле 1953 года вызвало волну раздражения и безнадежности среди старших командиров, которые хотя и скрывали их от посторонних, была, тем не менее, очевидна.

Один из командиров мобильных групп, во время обеда на своем командном пункте дал четкое определение тому, как идут дела.

— Это не война между военными в старом смысле. Это даже не политическая война. Перед нами социальная война, классовая война. До тех пор, пока мы не уничтожим класс мандаринов, не отменим чрезмерные арендные выплаты и не дадим каждому крестьянину его собственный участок земли, эта страна станет коммунистической, как только мы отвернемся.

До тех пор, пока мы не дадим вьетнамцам единственную программу, за которую они действительно могли бы сражаться, мы обречены вести эту войну без всякой надежды на успех и умирать здесь, словно наемники. Я получаю почти тысячу долларов в месяц в виде жалования и выплат за боевые действия на рисовых чеках, и мой сектор убил в прошлом месяце тысячу коммунистов; получается, мне платят один доллар за каждого коммуниста.

— А как насчет младших офицеров? — сказал кто-то за столом. — Что от них можно ожидать, во что они верят? В конце концов, они платят les pots cassés (за разбитый фарфор), они отдают за это свои жизни, из расчета по одной в день?

— Ну что ж, — сказал полковник, пыхая своим «Голуазом», — они считают, что поступают правильно и так оно и должно быть. Если бы они знали, что бесполезно умирают здесь, это было бы все равно, что стрелять им в живот и одновременно пинать в зад. И когда мой помощник в конце концов жарится в своем танке, я хочу чтобы он верил, что поджаривается на благо страны. Это самое меньшее, что я могу для него сделать.

Уэйнрайт сидел и кивал. Этот взгляд на войну, казалось, был в значительной степени единодушным.

— Американцы, — сказал он, — с 1952 года платят все большую долю военных расходов, причем здесь мы тратим франки, а их доллары поступают дома в нашу казну. По крайней мере, у нас есть утешение, мы оплачиваем процветание французов дома, хотя они и не знают об этом. Мы подходим к этому вопросу как румыны при Бисмарке, когда Бисмарк заявил: «Румын — это не национальность. Это профессия».

Новости:

— Недавно один законодатель спросил французское правительство, что оно намерено делать с госпитальными поездами, перевозящими раненых на войне в Индокитае, которые французские коммунисты забрасывали камнями, когда те останавливались, чтобы выгрузить людей в их родных городах.

— Нам так не хватало вертолетов, что несколько французских городов, особенно Бордо, собирали деньги на улицах, чтобы купить для французской армии в Индокитае несколько «вертушек» для перевозки наших раненых. Даже в конце войны у нас никогда не было более трех десятков этих машин на территории в четыре раза превышающей территорию Кореи, большая часть которых прибыла в Индокитай за несколько недель до окончания войны.

— Согласно французскому парламентскому расследованию, около сорока процентов техники, отправляемой в Индокитай, прибывает с признаками саботажа: сахар в бензобаках, абразив в трансмиссии, порванная или сломанная электропроводка. Даже техника, поставляемая непосредственно из Соединенных Штатов в Индокитай, часто подвергается саботажу.

— В качестве более веселой новости, мы только что получили партию танков из Соединенных Штатов, на каждом из которых большими буквами мелом было написано слово «СТИВЕНСОН» — несомненно, любезность портовых грузчиков Нью-Йорка. Это, должно быть все, чего достигла американская политическая реклама.

— Американская эффективность достойна восхищения. Когда мы были в Лайтяу, на авиабазе в тылу коммунистов, нам сбросили на парашютах мешки с почтой, так как взлетная полоса была затоплена. В нем было письмо для меня, которое последовало за мной, несмотря на все мои перемены адреса, из Сиракуз, штат Нью-Йорк, во Францию, в Ханой и почтовое отделение воздушно-десантной группы снабжения. Это была судебная повестка, выданная за нарушение правил парковки, совершенное во время учебы в аспирантуре в Сиракузах (P. S. Я вернулся, чтобы оплатить этот штраф через год, но судья закрыл дело, когда услышал, при каких обстоятельствах была доставлена повестка).

На днях Уэйнрайт вернулся, проведя неделю на рисовых полях со своими танками. Он выглядел как собственный призрак и заметно прихрамывал, но все же ему удалось спуститься к обеду, так как в столовую пришел начальник штаба командующего северным театром военных действий. Уэйнрайт, обычно хороший собеседник, почти все время молчал. Было очевидно, что ему больно. По его словам, он сидел на краю танковой башни, когда часть дамбы под тяжестью машины обвалилась и он упал в танк, потеряв равновесие. Он оцарапал обе ноги о заусеницы по краям брони, а также ушиб плечо о пушечный ствол.

Как всегда бывает в тропиках, раны на ногах, оставленные без присмотра, загноились, и теперь уже обе ноги посинели и распухли. К 10 часам вечера Уэйнрайт уже не мог больше терпеть боль, извинился и пошел спать. С дурацкой привилегией постороннего, я предложил начальнику штаба, чтобы гарнизонный врач немедленно осмотрел Уэйнрайта, поскольку, когда его попросили встретиться с доктором по собственному желанию, Уэйнрайт отказался. Начштаба согласился, и мы оба отправились за доктором в штаб.

Вид у него был не очень радостный — позже, он рассказал, что мучимый бессоницей и жарой несколько ночей подряд, в тот вечер принял успокоительное, чтобы хорошенько выспаться — но он пришел в себя, когда узнал полковника, и через несколько минут был готов. Уэйнрайт еще не спал — он принял аспирин, который, конечно, никоим образом не повлиял на острую боль, которую он испытывал — и после нескольких слабых протестов сдался для осмотра, пока мы ждали снаружи в коридоре.

Через несколько минут доктор вышел с мрачным видом.

— С царапинами на ноге все в порядке, несколько уколов пенициллина помогут. Но меня беспокоит общее состояние здоровья этого парня. Сорок восемь лет, два года на рисовых чеках — чудо, что он вообще жив и на службе. Он сказал мне, что за последние десять дней похудел на шестнадцать фунтов. Я предлагаю вам немедленно освободить его от дальнейших боевых действий.

На мгновение воцарилась потрясенная тишина. Уэйнрайт с его острым чувством юмора и хорошим настроением — неужели он так близок к концу? Начальник штаба был его старым другом и то, что сказал доктор, должно быть, расстроило его.

— Черт возьми, этот парень уже доходит. Вы используете слишком много стариков в этом дер… — продолжал доктор, явно распаляясь на тему, о которой он, должно быть, много думал. — Вы должны знать, что для человека его телосложения пребывание под таким давлением означает смертный приговор. Вы эксплуатируете преданность этого человека своему долгу, держа его здесь. Он скорее умрет, чем будет жаловаться.

— Послушайте, капитан, — сказал начштаба, обращаясь теперь к доктору как к младшему по званию, как бы напоминая ему о воинских приличиях, — я хочу, чтобы Вы держали это все при себе. Завтра Вы проведете полное обследование полковника Уэйнрайта и доложите мне лично. В любом случае, он должен продержаться еще месяц. Накачайте его лекарствами, накормите витаминами, делайте что угодно, но продержите его еще тридцать дней. У нас не хватает старших офицеров-танкистов, и мне потребуется столько времени, чтобы найти замену во Франции. Это понятно?

Должно быть, доктору было понятно, потому что он по-военному отдал честь и зашагал к своему джипу. И я предполагаю, что его лечение сработало, потому через несколько дней Уэйнрайт, еще более изможденный чем когда-либо, с одним забинтованным плечом — у него треснула кость, когда он упал в танк — и двумя исколотыми и забинтованными ногами, подпирал собой башню своего танка, названного «Сомюр» (французский город, где расположено кавалерийское офицерское училище. прим. автора). Затем он принял участие в трехчасовом параде под палящим тропическим солнцем, в честь какого-то приезжего пожарного, прежде чем снова вернуться к зловонию, болотам и базукам Вьетминя дельты.

— Есть разница между нами, французами, и Дон Кихотом. Дон Кихот мчался на ветряные мельницы, полагая, что это великаны, но мы мчимся на ветряные мельницы, зная, что это ветряные мельницы, но все равно делаем это, потому что считаем, что в этом материалистическом мире должен быть кто-то, кто мчится на ветряные мельницы, — сказал однажды Уэйнрайт.

На обратном пути, после того как Уэйнрайта поместили под наблюдение врача, я встретил Арта Дешама из местного отдела информационной службы США (USIS). Дал мне последние сведения о том, что не так с Францией, ее армией, ее правительством и ее народом.

— Вся эта чертова страна выродилась, признай это. И как мужик мужику, французы боятся немцев, и вся эта чертова французская армия здесь, в Индокитае, только чтобы срубить деньжат, и у них все равно не осталось сил сражаться.

Я слишком устал, чтобы спорить.

Находясь в госпитале для лечения подхваченной джунглевой гнили, увидел вьетнамского солдата, в которого попал зажигательный снаряд, и меня едва не вырвало на месте. Его ноги были полностью поджарены, а мышцы бедер просто сгорели. Над ним работали два хирурга; насколько я понял, они оттягивали часть ягодичных мышц, чтобы дать ему что-то, что может подтягивать бедра, чтобы его можно было поставить на костыли, после того как его лодыжки ампутируют. То же самое проделали с его руками (он прятался за пулеметом и получил удар по бокам, вспышка прошла мимо его тела, но накрыла конечности), где хирурги пересаживали кожу, чтобы их покрыть.

Лайтяу, август. В двухстах милях в тылу коммунистов небольшой котел с двумя батальонами, один из наших последних опорных пунктов в глубине страны, среди племен тай. Эти чудесные тай, высокие и грациозные, откровенные и гостеприимные! Их женщины носят обтягивающие черные юбки, доходящие до лодыжек и блузки с серебряными застежками; различные племена известны по цвету женских блузок как черные тай, или белые тай, и есть даже одна группа, известные как «тай в горошек».

Лайтяу был важен по нескольким причинам: он контролировал место слияния рек На и Черной, и кратчайший путь из красного Китая в Лаос. Кроме того, здесь располагалась федерация тай, возглавляемая старым вождем Тай Део Ван Лонгом. Наконец, это был важный пункт для снабжения глубинных диверсионных групп, действовавших в тылу коммунистов. В тылу Вьетминя шла французская диверсионная война, но, как и многое другое хорошее во время войны в Индокитае, она началась слишком поздно и почти до самого конца война велась во всем слишком мало.

Но хотя война коммандос велась с конца 1951 года, она не удостоилась ни единого упоминания в англоязычной прессе. По очевидным причинам, многое пока остается не разглашенным, но те из нас, кто имел честь видеть некоторых из коммандос, всегда будут вспоминать их с восхищением. Их официальное название было Groupement de Commandos Mixtes Aéroportés (сводная воздушно-десантная диверсионная группа), известная по французским инициалам как G.C.M.A, до тех пор, пока в декабре 1953 года не сменилось на Groupement Mixte d’Intervention (G.M.I), когда они получили управление над всеми операциями в тылу противника, независимо от того, были ли они воздушно-десантными или нет.

G.C.M.A. были организованы на основе опыта, накопленного в ходе Второй мировой войны европейскими маки и такими группами глубокого проникновения союзников, как британские «Чиндиты» генерала Орда Уингейта в Бирме и американских «Мародеров» бригадного генерала Фрэнка Д. Меррилла. Однако в отличии от этих двух групп союзников, C.G.M.A. не должны были возвращаться на базы в тылу наших войск, а должны были постоянно оставаться на территории противника. Отдельные люди должны были возвращаться самолетами с секретных взлетно-посадочных полос, если они были больны или ранены, или, как это часто случалось, просто сломались морально или физически, под напряжением такого рода войны. Другими словами, C.G.M.A. не были «рейдовыми отрядами», а партизанскими отрядами; когда закончилась война в Индокитае, их также было намного больше, чем «чиндитов» или «мародеров»: к середине 1954 года их было 15000, что требовало 300 тонн снабжения по воздуху в месяц.