Словами огня и леса. Часть 1

— А начал все мальчишка, на которого удобно ссылаться!

— Тарра-ни, этого мальчишку стоило придушить в колыбели! — не сдержался Нъенна.

— Слышал бы тебя его брат!

— Ни один приказ Къятты Тайау не был безумным, — сухо отозвался молодой человек. — Он из тех, кто рожден вести.

— Что же он, не понимает, кого вырастил? — голос Тарры сочился ядом. И сам напомнил Нъенне туалью-душителя, у которого вдруг выросли зубы тахилики.

— Как ты думаешь... — начал он неуверенно, осознав, что Род Икуи, пусть и довольно дружественный ранее, может отказать в поддержке сейчас. — Как думаешь, если не говорить, что здесь произошло, сумеют ли догадаться...

Тарра молчал. Молодой человек проклинал себя за нерасторопность — если бы не возились так долго, если бы успел увести своих людей, сделать вид, что сами спешат к месту пожара... Этот недоношенный мальчишка, чтоб ему поскорее сдохнуть! Еще и тут всё испортил!

...А может, и бесполезно было бы всё скрывать, вот как пошел бы хвалиться своими подвигами...

Тарра молчал.

Нъенна остался на берегу, взял с собой двоих людей, собрать все, что уцелело от северян — если будет, что собирать. Когда остынет земля, разумеется. Еще двоих ему навязал Тарра — не доверяет. Но уж лучше так, выгребать из золы кости эсса, чем ехать домой и встретить Къятту — в жизни бы сейчас не согласился на это.

Кайе последовал с людьми Рода Икуи и тремя своими.

Ехали молча, только сучки похрустывали под копытами грис. Первым нарушил молчание Тарра:

— Понравилось?

Мальчишка не отозвался.

— Ты хорошо начал. Хотел заставить север говорить о себе? Что же, теперь твоего имени они вовек не забудут.

— Они могли уйти мирно, — хмуро произнес мальчишка, сдавливая ногами бока грис.

— Неважно, что могло или не могло быть. У нас есть больше десятка трупов эсса. И невесть кто еще пострадал на той стороне из непричастных людей. А ты, похоже, считаешь, что так и надо.

— Я? Нет... мне тошно от одного звука их голосов, но... Тарра, ведь я дал им уйти! Они сами не захотели! — умоляющий взгляд, горящие щеки.

Тарра поехал вперед.

— Тарра! — донеслось сзади. Мужчина сделал вид, что ничего не слыхал. Просьба, почти мольба в голосе, надо же. Он хоть понимает, что натворил, или просто растерялся? Пусть с его самочувствием разбирается старший брат... а им всем предстоит разбираться с севером. Но это не сразу, пока паршивец как следует ответит за сделанное перед своей семьей. Тарра не сомневался, что мальчишке от Къятты достанется крепко — и скоро. Гнев деда в Астале медом покажется. Хотя можно поклясться — братец еще и гордиться будет таким поступком младшенького, если, конечно, удастся договориться с эсса.

— Йишкали! — обронил Тарра сквозь зубы.

Если бы северян застали выносящими ценности из Дома Солнца, к примеру, убийство их всколыхнуло бы Тейит, но, побурлив, там бы успокоились, а уж получив какую-нибудь малую компенсацию были бы удовлетворены. Преступление налицо, вина тоже. Но здесь самый край земель Асталы, а убиты люди были и вовсе на ничейном берегу, и никто не видел, где именно они добыли свое золото. Ни один допрос не покажет того, чего спрашиваемый просто не видел. Так же как нет возможности доказать, что разведчики были посланы сюда кем-то из верхушки Тейит, а не просто случайно забрели, не сообразив вовремя, где оказались.

Нъенна почти предложил ему промолчать, скрыть произошедшее, но Тарра делать этого не собирался. Могли быть еще свидетели, никем не замеченные. Мог, в конце концов, проговориться кто-то из разведчиков-очевидцев. Да и с какой стати Роду Икуи скрывать подобное? Ахатту он сам уважал, а сейчас от души сочувствовал. Но и только.

Тарра больше не сказал ничего до места, где его отряд встретился с людьми Къятты. Краем глаза присматривал, где там мальчишка, не отстал ли, не вытворил ли чего.

Тот ехал в самом хвосте, сбоку, заставляя несчастную грис идти через заросли, словно дорога была ему неприятна. И на привалах молчал, держась далеко ото всех, исподлобья бросая взгляды на тихо беседующих людей.

Ни разу не вытворил что-либо и отряд не покинул — и то хорошо.

Когда послышались голоса, первым различил в их гуле голос брата, напрягся весь. Но вперед не рванулся; и чуть позже, нахохлившись под пристальным, удивленным взглядом янтарных глаз, позволил все рассказать Тарре — а сам наблюдал издалека, маленькими шагами продвигаясь к старшему. Настороженно, медленно.

Къятта собирался спокойно перехватить Кайе и Нъенну на полдороги и отправиться еще в одно место, благо, деду стало лучше. Но весть о мощном верховом пожаре в том месте, где мог оказаться младший, заставила его лететь сломя голову. Леса-то огромны, но и пламя так полыхало, что дым с багровыми искрами видели из нескольких деревень и охотничьих лагерей. А с чего бы такому пожару разгореться, когда все вокруг еще полно влаги?

Трудно было не выдать своих чувств, когда услышал от Тарры, что произошло. Но, кажется, удалось. А чувств было много — сперва просто оторопь и неверие, потом ужас — сделать такое и остаться в живых, не упасть мертвым прямо там, на середине брода? Но нет, он жив и вполне себе цел... что же за огненная бездна там, в этом мальчишке?! Къятте впервые в жизни стало по-настоящему страшно. Точно ли человек его брат, или какая-нибудь недобрая сила, принявшая человеческий облик?

Отошел к ближайшим деревьям, постоял, глядя в никуда, будто разглядывал трещины на коре, пока не совладал с собой. Тарра и прочие не трогали, понимали, наверное.

Потом повернулся, направился к брату. Тот стоял в стороне от прочих.

Струной вытянулся, голова чуть опущена, лохматая челка закрывает глаза. Подначка в облике, вызов — ну, скажи, что я ошибка природы, меня надо в клетке держать! Ну, давай, что тебе стоит? А губы вздрагивают, и он закусывает их. Губы выдают другое — протяни руки, позволь мне уткнуться в плечо и не думать о том, что я сделал! И не мольба уже, требование — скажи, что я прав!

— Зверье не скоро заселит тот лес, — недобрый смех переливается в голосе Къятты. Вот и все, что сказал брату. Потом он отворачивается, отходит и начинает беседовать с Таррой.

Чувствует — пальцы вцепились в косу.

— Ну чего тебе еще? — чуть раздраженно, свысока и немного устало. Через плечо.

— Ты не хочешь поговорить со мной?

— Потом как-нибудь. Не до тебя. Ты всегда под рукой, если что.

— Если что?! — поворачивается и одним прыжком скрывается в лесу.

Къятта проводил его задумчивым взглядом, пальцами потирая щеку. Не сомневался — мальчишка найдется. Сам не прибежит, не та натура. Но непоправимого не натворит, пока верит, что старший придет за ним... и не торопился. Чувства испытывал весьма смешанные, к злости, беспокойству и растерянности примешивалось удовольствие. Малыш так себя показал... и ему хоть бы что. А в Астале жарко будет теперь, ой, жарко...

Пока что прямо спросил Тарру, собирается ли тот говорить о пожаре, получил столь же прямой ответ — да. Ладно, Тарра знал обо всем лишь со слов Нъенны; спасибо, удружил троюродный братец! Мозгов не хватило, сплести правдоподобную историю. Впрочем, он растерялся, может, и не стоило его особо винить — когда перед тобой оказывается исчадие Бездны и не только земля, но и небо горит, растеряешься тут. Но все равно — скорее Кайе возглавил бы Род к его славе, чем этот болван.

Спустя час все же отправился на поиски.

Младшего обнаружил сидящим на бревне, глубоко в чаще. Тот отдирал твердые кусочки коры — ногти все обломал, наверное, — и бросал тут же, возле ноги. Очень хмурый, тихий и очень злой.

Жилетка-околи валялась рядом, с виду тряпка уже, кожа была исцарапана — верно, вдоволь побегал по колючим кустам.

Къятта шагнул к бревну, подобрал брошенную вещь.

— Оставь, — буркнул мальчишка.

— Как скажешь, — презрительно отбросил жилетку. — Все равно теперь только стойло грис мыть годится. И штаны твои — подумал бы хоть, как на тебя посмотрит народ Асталы. Оборванец из Рода Тайау...

— Заткнись!

— Остынь, — сказал Къятта. — Ехать скоро. Тебя такого я к людям не подпущу. К своим — к северянам сколько угодно.

— Неужто? — младший немыслимо изогнул руку, высвободился. Сверкнули зубы, сопровождая блеском злое шипение.

— Уймись, говорю! — Къятта вновь перехватил его запястье. — Ты ведешь себя, как младенец!

Протянул руку, извлек из взъерошенных волос мальчишки большого паука. Посадил на ладонь, рассматривая.

— Прекрасно... с ним вы нашли общий язык. Пауки, сколопендры, энихи... кого я забыл?

Договорить не успел — вскрикнув, мальчишка бросился на него. Къятта увернулся, посадил паука на землю.

— Ты... я так ждал тебя! — со слезами ненависти выкрикнул Кайе. — Я ждал, я...

— Чтобы брат пришел и исправил все, что ты натворил? Как всегда, защитил тебя перед всеми и перед самим собой? Того, к чему обязывает кровь, я сделал уже вот столько, — провел рукой выше головы. — И мне надоели твои выкрутасы. Стоило бы вовсе развернуться и уехать сейчас.

— Зачем же тогда явился?

— Надеялся, может, ты сгорел и я наконец от тебя избавлюсь.

— Ты... тварь! — снова кинулся, на искаженном лице одно желание — вцепиться в горло.

Хоть и более опытным был Къятта, на короткий миг стало не по-себе. А потом потемнело в глазах — будто на него снаружи обрушилась базальтовая плита, а изнутри кипящий гейзер ударил. Чудом успел отразить большую часть удара; спасибо хоть не огонь.

— Совсем сдурел? — выдохнул Къятта, едва получился звук.

Мальчишка презрительно и гневно дернул головой. Опустился на траву, на одно колено, оперся на пальцы — вроде свободно так, мягко — а готов кинуться, снова ударить в любой миг. Вызов в каждой клеточке тела, вызов и ненависть... только к кому, не понять. Он бы сейчас убивал и своих, позволь ему Къятта очутиться в лагере. Так просто: убить в ответ на любую душевную боль... не на боль даже, на неудобство. Если сейчас его не связать, потом будет поздно.

— Всё, хватит! — отвлек внимание брата брошенным в сторону ножом, а сам метнулся за спину и цепко ухватил его за руки сзади. Дышать было тяжко и горячо, но об этом потом. Ступал на едва видимую тропинку, а младшего протащил через кусты, не заботясь, каково ему. Переживет. Тот пытался вывернуться, но не мог; еще раз несколько раз попробовал нанести удар Силой своей, но что-то, видно, еще соображал — поджечь кусты и сейчас не решился, оба сгорят. Бил прицельно по Къятте, желая сердце остановить, только сосредоточиться на сей раз не мог — то ветка чуть в глаз не попала, то шипы полоснули по шее.

И все же Къятта едва сумел отразить удары. В эти мгновения брата он ненавидел. Оказавшись возле ручья, бросил того в воду, лицом в глубокую выемку, и так держал изо всех сил, пока тело под ним не перестало выворачиваться, после и вздрагивать; не до атак, когда умираешь. Затем поднял, положил на колено, нажал на спину, выталкивая воду. Потом еще и еще. Наконец мальчишка закашлял, выплеснул воду из легких. Пальцы пару раз слабо царапнули землю, застыли.

— Честное слово, я буду так делать, если продолжишь сходить с ума, — сказал Къятта очень устало. Пальцы скользнули в густые короткие волосы, сухие лишь на затылке. Поглаживали голову, шею, прошлись вдоль всего позвоночника, пока младший наконец не зашевелился. Кашлянув еще пару раз, перетек на землю, свернулся на боку, бесцветный и тихий, похожий на уголь, который опустили в воду, а потом выбросили.

Еще бы Къятту самого не трясло, а так почти все в порядке. Но младший сейчас был важнее. Знал, как можно привести его в чувство; когда через час вернулись, для спутников был уже не опасен. Как раз успели — обоих уже собирались разыскивать.

Дорога обратно — длинна, а грис легко переступают раздвоенными копытами. Им все равно, кого ни везти. Даже энихи-оборотня — не чуют, глупые твари.

— Тебе придется давать объяснения. Я за тебя говорить не смогу. Без Совета здесь не обойдется, но прежде всего с тебя спросит дед.

— Скажу что-нибудь всем им, — угрюмо отозвался Кайе. Учащенное дыхание, лицо повернуто в сторону. Оставшийся путь молчал, становясь то белым, то пунцовым — страх боролся в нем с яростной гордостью. Мальчишка не опускал головы, не просил старшего о поддержке. Къятта наблюдал за братом удовлетворенно: отлично держится. Любовался им — тугие мышцы перекатываются под кожей, сама кожа упругая и золотится от солнечных бликов. Тело еще мальчишески легкое, но уже сильное. Он будет хорош...

Ахатта, узнав обо всем, никак не выразил своих чувств, лишь велел мальчишке следовать за собой. Сразу, не дав отдохнуть с долгой дороги.

Сел в любимое кресло — внук остался стоять, хоть никто не запрещал ему сесть, в свою очередь. Рассматривал лицо внука, подмечая каждую мелочь, стараясь почувствовать, что испытывает он сейчас. Глаза подростка покраснели от усталости, но подбородок упрямо вздернут. Стоит внешне свободно; только расслабленности в нем не больше, чем в висящем на скале человеке, который едва держится, пытаясь не сорваться.

— Сядь, — голос деда был ласков, лицо приветливо. — Устал?

— Нет, таньи.

— Врешь. Дорога никого не жалеет. Ничего. Возьми, съешь, — указал на блюдо с сочными плодами тамаль и виноградом.

— Не хочу.

— Разумеется, не заставляю. Я хотел бы поговорить с тобой. Можешь сейчас? Или хочешь отоспаться сначала?

— Да, дедушка, я могу, — голос чуть не подвел его. Кайе тронул языком вмиг пересохшие губы. Дед посмотрел ласково:

— Расскажи мне подробно, как это было.

Рассказал. Коротко, несмотря на повеление — не умел плести ажурную бахрому из слов. И оправдываться не умел.

Ахатта поигрывал шариками винограда, не сводя взгляда с внука.

— Нъенна мог бы не слушать тебя и не давать говорить. Как бы ты тогда поступил?

— Как считаю нужным. Это наша земля и наше золото.

— Считаешь, пара корзин так дорого стоят? У твоей сестры украшений больше.

— Они пришли красть на наши земли. Если это позволить, в другой раз возьмут всё.

Против ожиданий Кайе, Ахатта не сказал ни слова укора. Спросил:

— Теперь попробуй подумать, что с этого случая имеют север и юг. Сможешь?

— Смогу, — угрюмо отозвался подросток. — Они потребуют платы за это дело. Даже если сгорели и правда... бродяги.

— И что будет этой платой?

— Не знаю. Может, золото, или земля.

— И что же?

Мальчишка стиснул кулаки так, что побелели костяшки пальцев:

— А мы своего не отдадим.

— И только то? — удивленно-добродушный тон деда был как пощечина для подростка. Чуть хриплым голосом он сказал:

— Или они могут потребовать... выдать меня. Если узнают, кто это сделал.

— А они узнают?

— Да. Это же крысы, и даже в Астале у них...

— Довольно, про крыс ты наслушался от Къятты. В остальном... Сам додумался?

— У меня было время.

— Очень хорошо, малыш, — в глубоком голосе звучала ласка. — Ты умеешь думать. Хотя и чуть позже, чем надо.

Дед подошел вплотную, склонился к подростку. Заговорил все еще ласково, но голос его опалял. Тяжесть навалилась на мальчишку, капли выступили на лбу.