Равиен. Дорога обратно

— О чем догадывалась? — конечно, нельзя думать о том "что делать?", пока не обсудили вопрос "кто виноват?".

— О том, что не стоит соваться к разбойникам, как дурные курицы в кормушку, с разбега, — сквозь зубы процедила Таня, и еще несколько раз от души приложилась кулаком по стене. -Черт!

— Мда? — уточнил я с откровенным ехидством в голосе. — Ты успешно держала свои догадки глубоко в себе. Очень глубоко.

Таня резко обернулась и не менее ехидно парировала:

— А тебе никто не мешал думать самостоятельно!

Я только рот открыл, чтобы высказаться про то, что привязанным магам думать самостоятельно не положено, даже если они привязаны правильно и добровольно... И вообще началось все с насилия, и спасание лонгвеста — не моя идея... И...

Но тут у меня дико зачесалась нога, так сильно, что пришлось задрать штанину... И я с изумлением уставился на небольшой, аккуратный тонкий порез на икре.

— Где это ты умудрился? — словно через силу поинтересовалась Таня, но потом потянулась и тронула порез пальцем. — Знаю! Это твоя игрушка, наверняка! Как маленький!

Я быстро отдернул штанину обратно, встал, медленно отряхнулся, поглаживая ладонью рукоятку кинжала:

— А ты большая, матервестер! Взрослая! Насколько ты меня старше? На год?!

— А по уму на все десять! — Не осталась в долгу Таня. Она тоже вскочила и вызывающе вздернула подбородок. — Что ты вцепился в эту железяку, как младенец в соску, даже в драку из-за нее полез!

— А критерий оценки развития ума у тебя какой? — меня тоже прорвало, гениальная тут нашлась, ничего ж такого не совершила, но гонору больше чем у ее лонгвеста. Там хоть этот гонор оправдан — он же силушкой только кичится, а у него немалая, не отнимешь.

— Да уж не маговский, по которому, чем больше оборотней замучил, тем умнее! — Выпалила Таня, сверкая глазами в полутьме.

— Вообще, чтобы ты знала, ум — это от природы, но раз ты по числу замученных его оцениваешь, то да, у тебя уже даже в этом мире счет один — ноль. Так что да, признаю, младенец! Но не найди я, идиот, этот ножик — так бы и сидели связанными. И если ты не заметила, уточняю — когтей у тебя больше нет, магических способностей у меня — тоже. Когда сюда кто-то спустится, чтобы нас убить, что ты будешь делать?! А у меня — нож есть, ясно?

— А то, что эта железка из тебя магию тянет тебя не беспокоит? — Таня тоже подскочила и повысила голос. Мы уже почти орали друг на друга. — Да пока за нами спустятся, ты рукой пошевелить не сможешь, вояка! — и она в запале толкнула меня кулаком в плечо.

Я почти успел вывернуться, так что удар получился смазанным. Больно, конечно, но не так, как если бы огреб по полной... Внутри все заледенело. Драться было глупо. Вот как не посмотри — глупо и смысла не было, все равно даже сейчас Таня меня сильнее. Просто одно дело от злобы пинать незнакомую кошку, а другое — пытаться всерьез сделать больно девушке, с которой не так давно... Вот уж не дождется! Мы, маги, олицетворение зла, но своих женщин не бьем! Но и себя унижать не позволяем, матервестер!

Развернувшись, я молча пошел в другую сторону. Поглаживая рукоятку кинжала, я чувствовал как разгорающаяся внутри истерика замерзает, хотя по телу разливается приятное тепло и спокойствие. Я держал себя в руках только благодаря тому, что держался рукою за кинжал.

Правда когда я начал приближаться к магической свалке, ладонь резко обожгло, как будто я ухватился за раскаленное железо. Вытащив нож я уставился на пылающее красным лезвие. Потом вспомнил, как кошка голосила про то, что все эти предметы тянут энергию, обошел свалку стороной и уселся у стены, почти напротив той, у которой мы сидели вместе с Таней. Облокотившись на более-менее подходящий каменный выступ спиной, я сжал кинжал в руке и закрыл глаза.

Татьяна:

Примерно полчаса мы сидели каждый в своем углу и злобно сопели. Потом просто дулись еще минут десять. Потом... потом я посмотрела на сутулое длинноногое... надутое, обиженное и... несчастное. Бледный стал, как вымпиреныш, и нос в чем-то вымазан. Запястья в синяках, исцарапанные пальцы немного нервно перебирают рукоятку того самого кинжала. Блин! Ну вот чего я на ребенка набросилась? Он в эту дыру попал исключительно за компанию со мной... за лисом. Причем даже не пытался возражать, когда мы ринулись на поиски чернобурого несчастья, а мог бы! Он уже не был марионеткой.

Это мне надо было сначала головой думать, а потом к разбойникам в лес скакать с каким-то незнакомым вороном. Его-то отпустили... а моего магенка никто не боится, забросали вонючей гадостью, связали, как индюшку перед продажей, и в яму...

А в яме еще я орать начала. Да, перенервничала. Это же не повод на ребенка кидаться.

Вздохнув, я встала и пересела к другой стене, рядом с ним.

— Извини, Ром... это я от безвыходности. И еще за тебя испугалась — очень странный он, этот кинжал, и ты на него странно смотришь.

— Я и на тебя странно смотрю, — с вызовом в голосе выдал Ромка.

— Вот именно, — я вздохнула, пересела еще ближе, обхватила Ромкино туловище руками и положила голову ему на плечо. — А вдруг он тоже тебя как-то привязал? Здесь все незнакомое, а значит, опасное... мне страшно.

Ромка тоже обнял меня, молча, смотря при этом куда-то в одну точку. На его худом лице отчетливо было заметно, как перекатываются желваки на скулах. Злится. Но молчит.

— Извини... — очень тихо сказала я, отводя глаза, — ты без меня сюда бы не попал... сидел бы в университете и горя не знал...

— Ну и тебя бы не знал, — Ромка посмотрел на меня как-то странно, потом вздохнул и снова уставился в одну точку где-то очень далеко отсюда. По-моему вообще в другой вселенной.

— Нашел сокровище! — хмыкнула я невесело.

— Нет, ты сама навязалась, — улыбнулся Ромка и прижал меня к себе еще крепче. — Это ты меня выбрала, а теперь обзываешься.

— Да я не обзываюсь... то есть, ты не обращай внимания. Я, когда нервничаю, не совсем соображаю, что говорю... бывало уже. Ром? А правда, ты как этот кинжал ощущаешь? Ничего странного?

Ромка молча встал, протянул мне руку помогая подняться, вытащил кинжал и быстро пошагал, таща меня за собой. Рука у него была теплая и твердая, от нее по жилкам словно побежала волна, согревая и немножко приглушая скребущую пустоту в груди. Когда до злобно сверкающей кучи артефактов оставалось метров пять — шесть, кинжал засверкал красным.

— Во! — гордо выдал Рома.

— Ого! — удивилась я, и присмотрелась внимательнее. Потом отпустила его, отошла на пару шагов и снова присмотрелась. Торопливо вернулась обратно, и вцепилась в спасительную ладонь. — Знаешь... когда ты меня за руку держишь, мне спокойне, и в голове проясняется, а стоит отойти и снова паника, — поделилась я.

— Ага! — произнес Ромка, так, как будто это его личное достижение, а не кинжала. Прижал меня к себе, обнимая и утыкаясь в мои волосы: — Выберемся, не переживай. Я все хочу покопаться в этой свалке, может еще что-то есть интересное, но он так сверкает, что мне к ней подходить не хочется и ощущения неприятные. А кинжал привязывается магией крови, у старых вещей такое часто встречается.

Рядом с ним мне действительно стало легче, причем... нет, наверное, что-то было и с этим кинжалом... но это не главное. Вот так в обнимку я вдруг очень остро почувствовала, что это не просто чужой незнакомый мальчишка из магического мира, это Ромка. Мой, уже знакомый и родной до последней черточки. Вот сейчас я как никогда остро ощутила его обиду на меня, и то, что он уже простил, и что на меня он в принципе не может злиться долго, хотя ему все еще обидно то, что я... э... нет, я не это хотела сказать! А он понял так, что я обозвала его никчемным слабаком и вообще... эх, чудо мое. Прижавшись еще теснее, я невольно потянулась ему навстречу не просто телом, а как тогда, во время единения, всей сущностью. И еще раз безмолвно извинилась за свои невольные слова, показала, как мне в этот момент было страшно и за него и вообще, и как я его... люблю. Такого родного, близкого. А драгоценности — ну их нафиг вообще, они пахнут опасностью!

В ответ тут же пришла волна ощущений: что меня тоже очень любят, волнуются, что я ему очень дорога и что он очень боится меня потерять, потому что я в нем разочаруюсь, особенно сейчас, когда он магически пуст и физически слабее. Дурень длинноногий... разве это главное?

Сколько мы так простояли, обнимаясь, я не помню, как-то иначе время шло. Даже в этой жуткой сырой дыре с неизвестностью в ближайшем будущем, причем неизвестностью почти наверняка опасной, вот так вдвоем было больше не страшно. Справимся.

А потом вдруг раздался резкий скрежет железа по камню. Из того угла, где был люк в потолке.

Ромэй:

Таня замерла и уставилась наверх, я тоже замер, приглядываясь и прислушиваясь. Полоска света над головой стала увеличиваться, поэтому я дернул кошку за собой, ища, куда нам можно быстро спрятаться и чуть не споткнулся об валяющуюся диадему, совсем недавно оставившую мне синяк на ноге. Я схватил ее, чтобы она не гремела, крутясь по полу, как бубен, и, по закону подлости, эта зараза оцарапала острием мне палец. Я замер, смотря, как моя кровь исчезает, впитываясь в очередной магический артефакт.

Тут из открывшегося сверху прохода показалась чья-то голова, оглядывающая пещеру, особенно то место, где мы должны были валяться связанными.

— Надо было туда упасть и прикинуться... — начала Таня.

— Все уже, поздняк метаться, препод ушел, — буркнул я, отступая подальше, в полутьму, чтобы нас было не видно. Кинжалу явно не нравилась диадема — от него просто жар во все стороны шел и свечение. Хорошо что я его пиджаком успел прикрыть... Но диадема в руке тоже вела себя странно, матервестер! Решила посиять за компанию, только синим, обжигать ладонь, а еще чуть слышно... звенеть! От этого звона вдруг резко закружилась голова и я пошатнулся. Таня среагировала моментально: рывком выдернула синеющий обруч, чуть слышно зашипела и ругнулась. На ее пальцах тоже выступила кровь — один из центральных зубцов острым кончиком проколол кожу. Ее кровь впиталась еще быстрее, и... диадема погасла. И звенеть перестала.

В голове прояснилось, я проморгался и уставился на гору артефактов за Таниной спиной. Теперь я тоже видел, что они не просто переливаются, а, как жадный многоголовый дракон тянутся по пещере в поисках еды... магии. Крупица которой вновь появилась во мне. Уф-ф-ф! Ну носки самому стирать уже не придется...

Татьяна:

Да что ж тут за зараза такая навалена, что ни цацка, то кровопийца! Сначала ножик этот краснорожий, теперь корона какая-то колючая... вот что за привычка у Ромки всякую дрянь сразу голыми руками хватать? — все эти мысли пронеслись табуном, пока я выхватывала у магеныша очередную опасную пакость.

Опять порезалась, да что ж такое! Вот только... ух ты... а красивая... диадема. И не пахнет опасностью. Вот вся остальная куча как воняла, так и продолжает вонять, а это... эта... обруч такой, разомкнутый, как из старого, черненого серебра, довольно просто украшенный. Ни камушков, ни блесток, острые листочки, длинные и узкие, как у ивы, только рифленые. Переплетаются поверх обруча, образуя корону с пятью зубчиками надо лбом.

Совершенно очарованная, я отпустила Ромку, взялась за обруч обеими руками и надела его на голову. В следующую секунду мне показалось, что кто-то резко дернул киноленту, как на старинном проекторе. Мгновения, как кадры, замелькали так быстро, словно нас с Ромкой прокрутили на повышенной скорости.

И вот мы стоим в самом темном углу и настороженно следим за тем, как чья-то голова крутится в люке и что-то бормочет.

Голова еще покрутилась и исчезла. Люк задвинулся. Но ненадолго. Лучик света прочертил неровные каменные стены примерно через минуту, потом упала узкая веревочная лестница, с корявыми палками вместо ступенек, и по ней неуклюже стал спускаться какой-то... оборотень в человеческом облике, судя по движениям, старый, больной или... не очень трезвый.

Штанины понизу обтрепанные до неровной бахромы, рваная рубаха болтается на худом теле, это точно не атаман разбойников. А кто? Тюремщик? И вот так просто слезает вниз? Хотя, мы же по идее связанные тут лежать должны.

— Странно... должны быть тут и нету... неужто развязались? — нет, дедок был не пьяный, просто какой-то чудной. И заросший седой бородой по самые глаза. Всклокоченные, серо-белые пряди на голове забавно торчали, словно... словно рога! Олень! Это обротень-олень. Во дела... старый какой. Можно сказать, древний.

А дедок продолжал бормотать, как-то равнодушно оглядываясь по сторонам.

— Вот чудеса-то какие... старый Эбрагем и не такие тут чудеса видел... да... только чудеса Эбрагем и видит, а больше никого.

Или старичок со старости ослеп, или слегка... сбрендил. Смотрел прямо на нас, и при этом словно сквозь нас. Глаза в зарослях бороды большие, влажные, оленьи... только не ярко-карие, как должны быть, а словно подернутые перламутровой дымкой. Может, правда, слепой?

Тут дед нагнулся, поднял с полу перерезанные веревки и поднес их к самому носу. У меня дыхание перехватило, а Ромка крепче сжал руки на моей талии. Но старый олень равнодушно уронил обрезки обратно на пол и зашаркал к лестнице, как и в чем не бывало продолжая бормотать:

— Да, больше тут никого нет... старый Эбрагем чувствует, что тут только чудеса... правильные чудеса, таких чудес в мире давно не было... с тех самых пор... кого сюда не бросят — все лежат, как мертвые, проклятое золото Карлехейма пьет разум и не дает очнуться... только правильные чудеса могут пересилить, да... а чего им тут сидеть, чудесам?

Мы с Ромкой переглянулись, я едва заметно пожала плечами в ответ на его вопросительный кивок.

Дед начел взбираться наверх, кряхтя и тяжело вздыхая. Вот он исчез в люке, но лестница осталась висеть, и дыра в потолке все еще была открыта. Стариковское бормотание доносилось вполне явственно.

— Вот у нашего мага появился настоящий лонгвест, разве не чудо? Молодой, здоровый, сильный... он это чудо приказал к себе в дом перенести... уж тенчень назад... да... а дом у него знатный, в верхних пещерах, коридоры запутанные, да только если все время направо поворачивать в третий раз, точно туда и попадешь... пока дураки гуляют, наш маг лонгвестом займется, да... греховодник, тьфу... а старый Эбрагем ломай косточки, за чудесами приглядывай... да разве чудеса-то в пещере удержишь, коли он правильные? Эбрагем сейчас поднимется наверх и сходит за едой пленникам... а то он совсем старый, шел их кормить, а еду-то и забыл... да... а лестницу убирать не будет... пусть висит, пока он ходит... Эбрагем старый, он уже ничего не помнит... не помнит, как скакал много лет назад, задевая рогами небо. Как был свободным и водил свое стадо. Нету больше стада у Эбрагема, и рогов нету. И неба нету у старого... зато Эбрагем нашел правильные чудеса, да... Чудеса правильные, коли их золото не выпило... чудеса найдут выход...

Бормотание все удалялось и удалялось, а мы стояли и во все глаза таращились на оставленную нам веревочную лестницу.

Тай: