Виктория де Форрест, откинув простыню, нагишом лежала на кровати. Ей не спалось. Ее лицо, преображенное сонной нежностью, выглядело почти красивым. Она кончиками пальцев касалась своего тела, водя языком по губам. Рядом спал, повернувшись к ней спиной, голый Эдди Хедж, и даже во сне на его скрытом от нее лице застыла кривая усмешка. В темноте она разглядывала очертания его головы. Его одежда была небрежно раскидана по всей комнате. Отец никогда к ней не заглядывал, но, может, Эдди все-таки лучше уйти — похоже, где-то начался пожар и слышались странные, шелестящие звуки. Конечно, он на ней женится — она ведь так его любит. Он ей объяснил, что пока не получится - он весь в долгах и все силы отдает службе. Все равно, он еще прославится, и все эти высохшие стариканы, которые глядят на него сверху вниз, поумирают от зависти. Никто его не понимает так, как она. Надо только подождать. И это стоит и ожидания, и насмешек — всего. Она пошевелилась, и почувствовала, как в ней растет новая жизнь — здесь, здесь и здесь. Она станет ему самой лучшей на свете женой. Она будет о нем заботится, и он остепенится, и ему больше не захочется повесничать... Внезапно шум резко усилился — прямо на веранде раздались крики и выстрелы. В комнату ворвались вооруженные люди и открыли стрельбу. Она даже не успела пошевелиться. Эдди приподнялся как был — нагишом, и тут же свалился обратно с застывшей на лице усмешкой. Она упала на него. Один из сипаев потыкал в них штыком. Другой сплюнул на пол и сказал: "Шлюха! Но он — словно добрый охотничий сокол, верно?"
Майор Андерсон, заместитель командира Тринадцатого стрелкового полка, был холостяком и жил один. Спросонья он сел, откинул москитную сетку и высунул голову наружу. В темноте он принялся нашупывать спички, раздраженно бормоча:
— Какого черта? Что стряслось? Вы кто такие? Да в чем дело?
Он зажег спичку. В ее неровном свете замерцали глаза и отливающие призрачным блеском серые с серебром мундиры. Кавалерист поднял карабин и шагнул вперед. У майора перехватило дыхание. Он был совсем один и безмолвно кричал в темноте: "Только не меня! Только не меня!" Спичка обожгла пальцы. Он был совсем один — и впереди ничего, кроме крошечного огонька в руке, вечного одиночества среди толпы, одиночества в могиле и одиночества в продуваемой всеми ветрами пустыне вечности. Он никого не любил — ни мужчину, ни женщину, ни ребенка. Спичка догорела и кавалерист выстрелил.
Моти, айя Сэвиджей, только притворялась спящей. Она услыхала весть еще вечером, и теперь лежала, дрожа и закутав голову в сари. Она слышала, как Родни зашел и посмотрел на нее. "Ночь настает". Она не хотела умирать. Боги каким-то образом проведали, что в прошлом году она сварила отвар, чтобы вызвать у Сэвидж-мемсахиб выкидыш. Они рассказали сахибу. За этот грех они ее убьют, или это сделает сам сахиб. В темноте что-то каркнуло. У нее застучали зубы. В ее деревне хватало злых духов, призраков и домовых. В этот раз сахиб ее не убил. Он заходил, чтобы убедиться, что она на месте, и убьет, как только будет готов. Когда комнату залили отсветы пожара, она бесшумно поднялась и выбралась из дома. В полях она повернула на юг и, спотыкаясь, направилась в город. Если завтра все успокоится, она вернется. Она скажет мемсахиб, что у нее случился приступ малярии, и она сама себя не помнила.
Леди Изабель Хаттон-Данн сжимала кулаки так, что ногти врезались в кожу. Она лежала совершенно неподвижно, плотно закрыв глаза, и непрерывно, хотя и негромко, вскрикивала. Она и Присцилла Аткинсон прямо с детского праздника отправились к Дотти ван Стингаард, чтобы помочь с рождением ребенка. "Господи Всемогущий, Господи Всемилостивый, даруй мне силы!" Было темно, и Присцилла скорчилась в углу — искалеченная, полуголая, обесчещенная и мертвая. Помощник хирурга Херролд был мертв. Их кровь тягучим потоком стекала под кровать, где пряталась Дотти. Она еще не родила: воды отошли всего час назад, и схватки только начались. Если она, Изабель, будет вести себя шумно, они не услышат стоны Дотти. Она продолжала вскрикивать, почти не чувствуя вцепившегося в нее мужчину, который, готовясь кончить, потел на ней. "Еще раз, вот так, как раз то, что надо. Сейчас еще один сипай сменит первого — нет, четвертого... Снова вскрикни, да, все правильно. Джеффри, должно быть, погиб. Вилли погиб, Присцилла погибла, Родни погиб. Еще вскрик. Только не слишком сильно, чтобы им хотелось продолжать, вместо того, чтобы, убив, заставить замолчать". Она резко открыла глаза. Они вытаскивали раздувшееся тело Дотти из-под кровати. Леди Изабель оборвала крики и стала молча и отчаянно сопротивляться. Мужчина скатился с нее, даже не пытаясь ее удерживать. Все, замерев, следили, как рождается ребенок. Она лежала, хватая ртом воздух, и пыталась надеяться. Лица сипаев смягчились. Все они были земледельцами, и сейчас их лица озарились внутренним светом. Какой-то сипай опустился на колени, чтобы помочь барахтающемуся младенцу. Но тут из тени выступил еще один, с затравленными глазами. Он выругался, оттолкнул помощника и изо всех сил опустил обутую в башмак ногу. Изабель увидела, что на нее смотрит дуло винтовки, и почувствовала, как скользнул в тело штык.
Наполовину оглушенный субадар Нараян лежал в толпе перед зданием суда совсем недалеко от Родни. Увидев, что Родни вскочил и побежал, он медленно поднял пистолет и тут же опустил его. Обернувшись, он столкнулся с разъяренным взглядом наика Парасийи. Тот проговорил сквозь стиснутые зубы:
— Нам придется их всех поубивать, субадар-сахиб. Любой, кто не с нами, тот против нас.
Мимо пробежала толпа мусульман из Шестидесятого полка. По подбородкам у них текла слюна и они вскрикивали: "Бам! Бам! Бам!" Субадар, шатаясь, поднялся на ноги. Безумие! Что ему делать, если такое происходит по всей Индии? Надо подождать, посмотреть, а когда они немного придут в себя, постараться их утихомирить.
В пятидесяти ярдах от него умирал прапорщик Горацио Симпкин. Одежду с него сорвало взрывом, и все его тело, от лба до пят, было сплошным ожогом. Он ослеп и умирал, и где-то высоко над ним, в пронизанной молниями боли тьме, развевался британский флаг. Когда он увидел, что Восемьдесят восьмой полк взбунтовался, он понял, что надо быстрее взорвать их пороховой склад. Они останутся ни с чем, а у Тринадцатого и Шестьдесят шестого будет время, чтобы поспеть на помощь. И он спасет Бховани для Англии. Во всяком случае, он намеревался это сделать. Но обломок горящего бревна, поднятый на воздух взрывом, сделал это на секунду раньше. Склад взорвался прямо ему в лицо. И теперь он умирал, но помнил о своем долге. Как офицер и джентльмен, он был обязан выплатить ростовшикам все, что занял из расчета двенадцать процентов в месяц. Капитан Сэвидж как-то отдолжил ему пятьдесят рупий. Того имущества, что от него останется, недостаточно, чтобы их вернуть. Он дернулся и застонал. Эмма... Содержать ее — его долг, а она жаловалась, что умирает от голода. Британский флаг расплывался во тьме, пока не остался только кроваво-красный крест Святого Георгия, летящий на крыльях агонии, бьющийся и развевающийся высоко над головой, а все вокруг стремительно заволакивало черным дымом.
Гарриэт Кавершем проснулась от запаха гари. Она села, втянула носом воздух и толкнула мужа:
— Юстас, что-то горит. Вставай и выясни, в чем дело.
Подполковник Кавершем божественным тенором выводил арию, а тысячи слушателей, заполнивших огромный зал, аплодировали, заливаясь слезами. Он услышал и подчинился, так и не проснувшись по-настоящему, и в душе продолжая петь. По туго натянутому полотну потолка бежала струйка огня, а тростниковая крыша была объята пламенем. Мигая, он подтолкнул жену к выходу на веранду, поэтому притаившиеся среди деревьев сипаи застрелили ее первой. Уже мертвая, она рухнула ему на руки. Он уставился сначала на нее, потом на газон. Его силуэт четко рисовался на фоне пламени, превращая в идеальную мишень, но им понадобилось еще три выстрела. И до самого конца он не имел ни малейшего представления о том, что ударило его в живот и грудь.
Том "Еще бутылочку" Майерз лежал в своей комнате. В соседней комнате спали его жена и дочь. Время от времени они заходили, чтобы посидеть с ним, но сейчас он был один. Полностью одетый, он лежал на кровати, вцепившись пальцами в деревянную раму и уставившись в потолок. В серых, подернутых алым тучах огня и дыма на него надвигался Гнев Господень. Кара Господня настигала его подобно скорпиону, и скорпион, ползавший внутри его головы, втянув в хвост жало, все рос и рос. Серо-черный скорпион, расписанный алым. "Никакой пощады. Пусть бежит пот, и льется кровь, и грозный скорпион мечется гигантскими скачками. Я — жалкий грешник, ослушавшийся Тебя и недостойный называться Твоим сыном. Другие видели меня и следовали за мной, и я не умер. Так порази меня!" Гнев Господень обрушился на него как удар молнии. Ее сверкание ослепило и прожгло насквозь. Из лиловой тьмы протянулась Десница Господня, придавила его и стала душить. Хлынули моча и кал, он улыбнулся и закрыл глаза. Когда минуту спустя в вонючей комнате появились сипаи с лампой, они не прикоснулись к нему, потому что и так было ясно, что он мертв. Вожака у них не было, поэтому, шепча молитвы, они ринулись прочь из бунгало. Матушка Майерз и Рэйчел притаились в соседней комнате, вслушиваясь в темноту.
Посыльный Лахман метался по военному городку, сжимая в руке кухонный нож. Мысли его тоже метались, обгоняя друг друга: у золотых дел мастера на Кузнечной улице есть задняя комната, где они смогут укрыться на несколько дней. А потом он как-нибудь раздобудет лошадь. Старик Шер Дил был не так уж плох — для мусульманина, разумеется — но в последние годы стал выживать из ума. Он слишком много себе позволял. Неправильно и недостойно, когда великого капитана Сэвиджа-сахиба называют Родни-сахибом, как будто он все еще ребенок. Но теперь, когда сипаи прикончили старого дурака, Сэвидж-сахиб обязательно сделает дворецким его, Лахмана. И он сможет служить сахибу вечно, и всегда быть рядом с ним, и все будет делаться именно так, как подобает. Сипаи, эти предательские свиньи, еще получат свое, когда Сэвидж-сахиб до них доберется. Но сначала надо его разыскать и помочь ему скрыться, а то они его убьют. Он все продумал: нож, деньги — все его сбережения и золотые украшения его жены, припрятанный пистолет, порох и пули, и одежда простолюдина. Он сумеет выручить сахиба. Порой его останавливали сипаи и тогда он повторял одно и то же: "Я ищу своего сахиба. Я хочу его прикончить, или хотя бы воткнуть нож в тело этой мерзкой белой свиньи!"
Урсула Херролд схватилась за бортики кроватки и радостно засмеялась. Она обожала кивера и смуглые лица, обожала добрые крепкие руки, которые умеют вскидывать в воздух, раскачивать и щекотать гораздо лучше, чем айя и почти так же хорошо, как папа. Надо погукать, а потом покричать. Когда она гуляла с айей и они попадались навстречу, это всегда вызывало у них смех, и они поднимали ее высоко-высоко. "Стойся! Левой, павой! Левой, павой!" Она топала босой ножкой в такт собственной команде, и завопила от восторга, когда увидела дуло винтовки.
Рани Кишанпура все тихую ночь простояла на крепостной стене. На закате на крепость обрушилась песчаная буря, в бешеной ярости сгибая деревья, и стало заметно прохладнее. Она не сводила глаз с запада, изо всех сил вцепившись в камень, и ощущая под пальцами его грубую поверхность. Она ничего не видела, и знала, что ничего и не увидит, кроме молчаливой реки и джунглей. Время от времени она сглатывала слюну, и стояла так, пока за ее спиной не взошло солнце. Тогда она сбежала вниз, схватила своего сына на руки и не расставалась с ним весь день.
Сокрушительный рев прекратился. Над ухом у Родни кричали "Бам! Бам!"; рядом с ним, раскрыв рот и задыхаясь, валялись люди. Он вскарабкался на ноги, и побежал вдоль задней стены суда, на север, к садам. Позади него разом, как огромное животное, выдохнула толпа, но никто его не преследовал. Он не думал, чтобы кто-то заметил, как он убегал.
Спотыкаясь на ходу, неуклюже перелезая через ограды, огибая хижины, где жили слуги, он торопливо пробирался в свое бунгало. Он был безоружен... Это потом, сейчас главное — Робин и Джоанна. Голова раскалывалась, от рези из глаз текли слезы. Потрясение и нервное напряжение причиняли физическую боль, такую же острую, как ожоги. С внезапной, не на чем не основанной уверенностью он понял, что в эту ночь вся Индия рухнула в огне и дыме, что мириады населявших ее людей превратились в его врагов, и ему не найти ни милости, ни укрытия ни на ее полях, ни в джунглях. Справа и слева от него горели бунгало, и перед каждым из них двигались на фоне пламени темные фигуры. Кое-кто возбужденно кричал и палил из винтовок, но остальные уже пережили первый панический приступ страха, и стояли, сбившись в кучки и перешептываясь.
И повсюду — упираясь коленями в дно пересохших оросительных каналов, свисая лицом вниз с перекрытий колодцев, раскинув руки на клумбах и застыв в судорожной позе на пыльных тропинках — повсюду валялись мертвые изуродованные тела. Белые и смуглые, хозяева, слуги и сипаи. Безголовый труп у подножья стены, огораживающей сад Скалли. Девушка без рук, в одной ночной рубашке, скорчившаяся под джакарандой, и лежащий поперек ее тела проткнутый штыком сипай. Языки пламени, охватившие крышу бунгало, и дикий крик женщины, сгорающей заживо, пока сипаи, держа карабины наготове, ждут на лужайке перед домом. Это у Каммингов. Изабель собиралась к Дотти ван Стингаард. Кэролайн, наверно, тоже там. Он на мгновение помедлил. Нет, ему нельзя останавливаться. Безумный восторг предвкушения превратил боль в наслаждение. Он вспорет сипая одним взмахом стального лезвия, но не убьет, нет, а медленно, голыми руками, станет вытягивать кишки. На темном, обгоревшем лице пылали глаза, и кровь медленно сочилась из-под ногтей.
За низкой оградой его собственного сада все было в огне — бунгало, хижины слуг и конюшни. Он слышал, как ржут и бьются о стены и двери лошади. Мертвец в белом растянулся на спине у каретного сарая — вглядевшись, он решил, что это труп Шер Дила. По саду бесцельно бродило с десяток сипаев из Восемьдесят восьмого полка. Они что-то искали. Языки пламени выхватывали то алое сукно мундиров, то белые брюки и перекрестья ремней, то казавшиеся неимоверно высокими кивера, и бросали отблески на медные пряжки и пуговицы. Сотни раз у походных костров он видел эту картину... Раскинув в стороны руки, он ринулся прямо на них.
