— Ты перегрелся вчера на солнце, — раздраженно проговорил дед. — Хочешь разрушить все, на чем держится первенство нашего Рода. А оно держится не на безрассудной силе. Он съездил к реке Иска в четырнадцать... к чему это привело?
— Подумай, таньи, — уважительно, и одновременно терпеливо, словно непонятливому высокородному ученику произнес Къятта: — Сейчас он в себе, и такое может продлиться достаточно долгое время... может быть, я найду средство удержать его насовсем.
Встретил острый, почти враждебный взгляд:
— Вот как? И ты не боишься, что он ударит по членам кого-нибудь из Сильнейших Родов? Это тебе не река Иска с жалкой горсткой разведчиков Тейит.
— Пока на него еще можно влиять. Стоит помедлить... и он начнет устанавливать свои правила.
— Просто вызовешь бурю, которой опасаешься. И без того трудно поддерживать порядок — не ожидал, что мой собственный внук, которым я гордился, начнет разрушать то, что я создал!
— Не думаю, что сейчас кто-то выступит против нас. Они все же боятся его... и не знают, чего ожидать.
— Смотрю, у тебя все продумано. На все есть ответ. А что дальше?
— Дальше?
— Чего ты хочешь добиться на самом деле? — резко спросил дед.
Къятта не шевелился некоторое время, потом тяжело сказал:
— Я думал, только Шиталь подлаживается подо всех, чтобы ее не выдавили из Совета. Но, вижу, и ты готов... лишь бы не лишиться подобия власти. Хочешь прожить как можно дольше, и чтобы ничто тебя не тревожило? Ревнуешь к собственному внуку... ты уже склонен отдать его этой своре? Из-за навета вздорной бабы? Или еще чье-то слово понадобится?
— Как ты заговорил, — глядя в упор, произнес Ахатта. — Моя поддержка тебе уже не нужна? Собираешься тренировать его не только дома и в Круге... Что ты затеял в недалеком будущем? Кайе — пугало даже для Сильнейших, но, если я еще не выжил из ума, ты не намерен устраивать в Астале побоище. Значит, север? И как скоро, мой мальчик?
Ахатте показалось, что на миг в комнате вместо внука очутился огромный, вздыбивший шерсть волк с янтарного цвета глазами. Только на миг. Къятта заговорил:
— Север? Конечно. Только... — огромные силы тратил, удерживая то, что рвалось с губ. Не сдержался:
— Я всегда думал, что мать несет в себе чуждую Роду кровь... оказывается, не только она.
Встал, шагнул к выходу.
— Вернись! — опешивший от смертельного оскорбления дед ничего не успел больше.
— А пошел ты! — донеслось уже из коридора.
**
Срединные земли, семь весен назад
Все рухнуло в одночасье. Тахи наведался на ярмарку в соседний городок, по счастливой случайности не взяв с собой никого. Соль приболела, и сын решил остаться с ней, а Киуте ждала ребенка, и, хоть срок был еще не велик, тоже выбрала посидеть дома.
— Я один справлюсь, — заверил Тахи.
В городке, куда на ярмарку пришли сразу несколько караванов, он встретил былого товарища, одного из тех, с кем были в посольстве в Тейит. Коротким вышел у них разговор, и Тахи пришлось спасаться бегством. Но он успел понять, в чем его обвиняют.
— Я найду тебя, — глядя в небо, поклялся былой товарищ. — Я всем расскажу, и мы землю перевернем, пока тебя не отыщем!
Тахи слышал его слова.
— Они искали меня сразу, но не сумели найти, и поиски прекратили. И вот... я сам все преподнес им на золотом подносе. Теперь нам с Соль и ребенком надо уходить, и немедля. Узнать, где мы поселились, дело недолгого времени, собрать отряд тоже просто.
— Но ведь ты ни в чем не виновен! — воскликнула Соль.
— Кто бы стал разбираться...
— Нам придется идти с вами, — сказал Утэнна. — Мы жили одним домом, все это знают. Нас всех убьют, а перед тем наизнанку вывернут, дознаваясь, куда вы направились.
Тахи только вздохнул — он знал, что товарищ прав. Предвидеть бы все бы заранее...
— Мы же семья, — прозвенела Киуте. — Нам и надо быть вместе.
Сборы не заняли много времени. Решили: ночью стоит уйти, чтобы никто не заметил направления, не выдал бы их; переночевать неподалеку в лесу, а с рассветом продолжить путь, не мешкая.
— Нас будут искать обязательно, — сказал Тахи. — Надо уйти как можно дальше, чтобы найти не сумели. И чтобы вновь не наткнулись случайно.
— Мы можем перебраться через горы, — предложила Соль. — Поселиться на побережье...
— Я не знаю горных троп, — Тахи покачал головой. — Только перевал Уэйна, но он далеко и южане охраняют подходы. А на побережье часты страшные ураганы.
— Разве нельзя поселиться на горном склоне? — вступила Киуте. Тахи вскинул голову, улыбнулся:
— На западных склонах много пастбищ, стада грис перегоняют по мне неизвестным направлениям. Разве что забраться на каменистые пустоши, но там хорошо жить лишь сернам. Мало земли, все больше камень — горные кручи.
Он взял руку Соль и заговорил, обращаясь ко всем:
— Никто из нас не знает и пути к морю, да и горы у побережья коварны, порой шевелят хребтами. И дикари... В долине спокойней. Мы направимся к Югу — никто не подумает, что мы рискнем подойти близко к границам Асталы. И дикарей там гоняют, они научены страху. Найдем себе место в лесах, где-нибудь на развалинах; я знаю одни. Дети будут играть на фундаменте храма, представляя, что они герои давнего прошлого.
— В лесах, без людей? — спросил Къяли растерянно.
— Жить на чужих развалинах — счастья не знать, — буркнул Утэнна.
— Это не навсегда. Рано или поздно нас искать перестанут.
Они шли. Порой леса сменяла равнина с высокой злой травой, режущей незащищенное тело, — идти сквозь нее было сущим мучением. Там, где трава не росла, простирались каменистые пустоши.
— Успеть до времени дождей, — говорил Тахи, и подгонял своих спутников. Ему было жаль их всех — не только жену, но и совсем юную Киуте, и Къяли, постарше, но похожего на подростка, и даже медвежье — крепкого Утэнну: он тоже давным-давно привык жить в спокойствии и уюте. А вот сына жалеть не приходилось, тот усталости не знал. Тахи порой завидовал ему: настоящая лесная ящерица, карабкается чуть не по любым деревьям, находит съедобные растения и грибы быстрей всех, а если поселятся в чащобе надолго, то ли еще будет.
Солнце стояло уже совсем высоко. Жаркий воздух колыхался, струился, словно людей заключили внутрь одного из так любимых северянами кристаллов. Соль вытерла лицо веткой папоротника — больше ничего подходящего не попалось. Вопросительно поглядела на Тахи — она неважно умела определять направление, но в течение многих дней солнце вставало и садилось по ее правую руку. Шли напрямик, и расстояние между ними и землей южан сокращалось.
— Сколько еще идти? — спросила Соль, убирая с лица паутину и стряхивая ее наземь. — Мы уже близко к Астале...
— Не близко. Но и не так далеко. Скоро мы остановимся, мое солнце. Я хорошо знаю те места — спокойно, красиво. — Тахи улыбался. Как же она любила эту улыбку!
— Места близ границы Асталы спокойны. Когда-то неподалеку там был небольшой город, но леса поглотили его. Остались камни одни. Обломки храмовых стен обвиты лианами — издали не разобрать, где они, где выщербленные барельефы. Башня полуразрушенная...
— Мы поселимся там?
— Не в той башне, где-нибудь рядом. Жить в камнях уютно лишь северянам и летучим мышам, а мы... — смолк, немного смущенно поправился: А потом впереди в очередной раз блеснула светлая серебристая полоса, только очень широкая на сей раз, пахнуло прохладной свежестью. Птицы вспорхнули при их приближении, захлопали крыльями — столько было птиц, что на миг заложило уши.
Тахи оглянулся на спутников — зубы сверкнули в улыбке, моложе стало лицо:
— Это река Иска.
**
Астала, настоящее
Ежегодный праздник начала новых дождей на сей раз вышел чересчур пышным и неистовым — нехорошие предвестия наблюдали служители Дома Звезд, и люди старательно веселились, пьяным весельем пытаясь глушить тревогу. Сегодня им позволялось многое, и не один человек должен был встретить рассвет по ту сторону мира.
Не только разгул властвовал в Астале — и светлое веселье было, и женщины танцевали с цветами на площади; только зорко следила охрана, готовая мгновенно стать щитом, если людская масса хлынет на эту самую площадь, одержимая желанием хватать все подряд.
Кайе полусутками раньше вернулся из леса — наслаждением было впервые за долгое время чувствовать — тело вновь подчиняется полностью, и правая рука обрела былую подвижность. Не только человеком был в лесу — в теле энихи убил здоровенного кабана, и сейчас понимал — зверь еще не успокоился, его будоражит человеческий праздник. Но толпа притягивала и зверя, и человека, и он брел один, раздвигая толпу, как раскаленный нож режет масло. Просто смотрел, слушал и вдыхал запахи — этого было достаточно и даже чересчур много.
В грохот барабанов вплетался пронзительный звук длинноствольных флейт, умельцы, развлекающие народ, жонглировали огненными шарами, глотали и выдыхали пламя. Клубы ароматного дыма вздымались то тут, то там, ветер налетал порывами, разносил их над площадью. Повсюду были разрисованные углем, кармином и охрой лица, будто в отблесках пламени даже там, где пламени не было.
Все веселились. Даже торговцы не продавали выпивку и угощения, даром отдавали — а кто-то , напротив, от щедрости швырял им тройную, десятикратную цену.
Наконец зверь перестал дичиться, смирился с чужими прикосновениями, голосами, беспорядочным людским движением. Гибкие силуэты мелькали повсюду — выбирай не глядя, никто не откажет. А если и скажет нет — разве это не раззадорит хищника? Кайе стал частью толпы. Не очень уже понимал, что делает, кого обнимает, и какие руки обнимают его — и, кажется, среди них были не только женские. Вряд ли его узнавали в толпе сейчас, и знака не замечали; он был одним из многих. Ему сейчас было все равно, он наслаждался этой толпой, звуками, запахами, словно полной теней и добычи чащей, словно грозой и шквальным ветром. Кому угодно другому эта человеческая масса, разгоряченная, пьяная, несла опасность, но не ему.
Наборную застежку, скрепляющую полы безрукавки, он потерял еще в самом начале, теперь где-то осталась и сама порванная безрукавка, и золотом вышитый пояс; ненадолго на шее откуда-то возникла гирлянда цветов, но он, смеясь, разбросал их все, и последний сжег на ладони. Кажется, пеплом он нарисовал какой-тодевушке знак на лице, но она не противилась, она смеялась сама.
Словно кадку ледяной воды вылили на него, и замер, оттолкнув тех, кто был рядом. Показалось — мелькнула фигурка с распущенными волосами, с косичкой, спадающей на левую щеку. Таличе? Она-тооткуда здесь, среди готовых на все людей? Дернулся — увести. Потом понял — если и не почудилось, то опаснее всех для нее — он сам. Другие — не тронут. А если он хочет помочь, необходимо погасить это пламя, хоть поумерить его.
Рядом горланили песни. Нестройные голоса и звуки свирелей смешивались с рокотом барабанов.
Он отошел в сторону, к одному из массивных постаментов. Прислонился к большому камню с высеченными письменами. Каждый вдох причинял боль, перед глазами все было красным. Запахи, звуки... волна счастья ушла, теперь не мог этого выносить, и огонь жег изнутри. Впервые это было больно, и он ощутил ужас. Так не бывает... так не должно быть... Он попытался уйти от огня, но нашел безумного зверя. Зверь не желал покидать эту площадь, он еще не насытился, он рвался обратно. Остатками разума качнулся назад, в человека, и погрузился в бешеную пляску пламени. Но это не был привычный с детства огонь, этот хотел разрушить его самого — и разрушал, в отместку за попытку себя погасить.
Когда-то испытывал похожее... давно. Кровь текла по губам тогда... Къятта...
Он вскинул тяжелую голову, пытаясь разглядеть лица, найти хоть кого-то, кому под силу унять это пламя. Все лица отливали красным, и голосов было — не различить, только шум.
— Ты что? Не узнал меня? — прозвенело над ухом, и он сумел свести воедино плавающие пятна.
Улиши.
Ее рука все еще была перевязана, но в остальном она выглядела нарядной и возбужденной, ее кожа и волосы пахли сандалом и медом. Она засмеялась:
— Ты... ой! — он перехватил здоровое запястье молодой женщины, смотрел, не отрываясь — не в лицо, а на горло ее, где под кожей билась такая живая, такая алая струйка.
Улиши что-то говорила, но слов разобрать не мог. Кровь... близко. Улиши не из слабых, но ему противостоять не сможет. Оттолкнул ее руку, понимая — нельзя. Ни ее, ни кого-нибудь из Сильнейших и их приближенных. Брат... где он? Почему его нет? А эта все пыталась утянуть юношу куда-то в круг, в сердце людского сборища. Смеялась.
Отбросив руки Улиши, стал выбираться из толпы. Дальше от центра площади, дальше, туда, где не встретишь никого из Родов Асталы. И, оказавшись вблизи внешнего круга, там, где толпа была куда разреженней, ухватил кого-то первого попавшего и рванул кожу на его горле зубами.
Кровь обожгла изнутри, потекла и на землю, приглушая безумие, усмиряя боль.
Но слишком много кричали рядом; оттолкнул тело и двинулся дальше.
К Башне.
...Он пришел в себя в чужой маленькой комнате. Здесь было... прохладнее, что ли. Чужая Сила, хоть и запечатанная серебром, чужая кровь. Северяне, подумал без ненависти на сей раз.
Кайе не очень понимал, как и зачем он здесь очутился. Он шел убивать северянина? Или что? Недавнее начисто стерлось из памяти, оставив обгоревшие лоскуты. Стены Хранительницы под его пальцами... вот он стоит на Башне, возле которой, как и повсюду, беснуется человеческое море. Здесь тоже гудят барабаны, кто-то кричит. Сегодня Хранительница напьется досыта. Потом он видит небо, а после — лицо служителя, серое, перекошенное, и снова — трава в щелях между камней мостовой. И кровь.
А теперь на него со страхом смотрит северный мальчишка; значит, он сам уже дошел до Дома Звезд, не заметив этого. И огонь изнутри уже не так сильно жжет, можно дышать.
— Сними браслет, — велел Кайе.
— Я не могу, он запаян, — откликнулся Айтли; голос его дрогнул, но сам он не отшатнулся, и позу не переменил.
— Дай руку.
Айтли повиновался, только на миг рука дрогнула, когда пальцы, на которых еще кровь не засохла, коснулись его запястья. Что ж он так крови боится, с досадой подумал Кайе. Схватил его руку, пальцами подцепил край браслета, сжал сильно. Услышал испуганный полукрик — полувздох, но не поднял головы, он растягивал и сминал серебро, словно то было мягкой глиной.
Рывком сдернул то, что больше не напоминало браслет, поранив запястье заложника. Серебро вобрало в себя часть огня... еще одну часть. Но все равно оставалось много. Казалось, тело звенит изнутри, настолько тонкой стала оболочка. И больно... хотя такая боль уже не страшно, ее можно переносить. Языком тронул попавшую на ладонь другую, северную кровь, лизнул — на вкус она не отличалась от южной. Выпустил руку Айтли. Откинулся к стене, закрыв глаза.
Тут... можно хотя бы дышать.
Прохладные пальцы легли на виски. Прохлада потекла в вены, успокаивая... северная Сила, освобожденная. Легкая, прозрачная, как дождевые струи.
