Контуберналис Юлия Цезаря

Антоний перевел дух и начал новую тему:

— Граждане Рима! Все знают, что на нашего царя было совершено покушение в мартовские иды. А недавно хотели лишить жизни и его контуберналиса Ивана Сальватора. Но и здесь враги республики просчитались. Все наймиты убиты, а остальные заговорщики будут найдены и убиты. Слово Антония!..

Корнелий Долабелла и Квинт Фаррел испуганно переглянулись. А консул все продолжал:

— ...Так пусть знают недобитые ползучие змеи с головами огненных гиен, что, несмотря на то, что наш славный Цезарь будет вдали от нас, его верный друг Антоний и ваш покорный слуга не даст спуска врагам Цезаря и Рима. Я буду преследовать их повсюду! И казнить! Верь, Цезарь, что и в твое отсутствие в Италии и Риме будет полный порядок и законы и права граждан будут полностью соблюдены и защищены. Это говорю я, Марк Антоний — сын славного отца Марка Антония Кретика и моего друга и покровителя Гая Юлия Цезаря! Теперь, римляне я ваша защита и оплот!..

Иван покосился на Антония: последние фразы консула были похожи на предвыборную речь. А оратор даже бровью не повел и говорил дальше:

— Мы, граждане Рима будет молиться нашим богам о здоровье Цезаря и наших командиров и солдат. И об успехе военного похода! Мы любим тебя, наш Цезарь! Возвращайся с победой! И Аве, Цезарь! И его покровительнице Венере!

— Аве, Цезарь! — стали скандировать сотни тысяч граждан Рима

— Аве, Цезарь! — подержали клич многотысячные ряды легионеров.

— Цезарь, Цезарь! — хором повторял весь Рим.

От такого мощного хора просто мурашки бежали по телу. В течение десяти и более минут продолжался этот клич и овации.

Корнелий Долабелла и Квинт Фаррел нехотя делали вид, что аплодируют божественному Цезарю.

— Чтоб ты сдох, божественная Лысая Тыква, — тихо процедил сквозь зубы сенатор и саркастически добавил. — "Царь" всего Рима. Пусть судьбоносная Нона порвет нить пряди по прозвищу Гай Юлий Цезарь.

— Я тоже так думаю — поддержал богача Фаррел. — Да повторить он путь Марка Лициния Красса и его сына.

— И той же поступью пускай прошагает за Лысой Тыквой и остроносый Лепид.

— И то верно.

— К Харону их, к Харону.

— Да пусть будет так. Да услышат нас боги...

В это время диктатор сел на одного из любимых коней, с которыми он переходил Рубикон и тронул поводья. Парад войск открывал верховный полководец всей римской армии — император Цезарь. Он самым первым проедит через арки Храма Януса.

И вот диктатор проезжает арки, улыбаясь и приветствуя выпрямленной рукой своих соотечественников. У Ивана от этой картины заскребли кошки на душе и даже капнула слеза: благодетель и заступник его уезжает. И, может статься, навсегда. Война есть война. Никто не застрахован от вражеской стрелы или дротика. Родин действительно провожал своего отца. Он прикипел к нему душою и мыслями. Цезарь стал ему как отец. И то, что ему сделал Цезарь в этом античном мире просто не оценить! Иван с уходом императора будто лишался своей опоры. Он ощущал это физически и морально.

"Цезарь, не уходи! Останься со мной в Риме!" — кричала душа контуберналиса Ивана Сальватора.

Но полководец, несмотря на внутренние мольбы Родина, все же покидал Рим. За Цезарем следовал начальник конницы Лепид на красивом жеребце иберийской породы, военачальники Гай Вабий Панса и Авл Гирций с двадцатью четырьмя ликторами. Все ликторы ехали верхом. За спиной с пучками фасций, завязанных вокруг секиры. За ликторами ехали человек пятьдесят всадников на белых конях и пятьдесят всадников на гнедых. У всех у них были красные перья на шлемах, красные плащи, красные туники, красные щиты. Лес железных копий отборного отряда красиво сверкал на майском солнце.

За отрядом пристроился конный отряд из преторианцев в человек двести в черных доспехам с черными перьями. За преторианцами следовали двести рослых и свирепых всадников из Галлии, это были проверенные телохранители Цезаря.

Конными отряды сменяют пешие — лучники из Крита и пращники с Балеарских островов. За пешим войском следуют перфекты, трибуны, легаты, квесторы в сопровождении тоже конного отряда человек в сто.

За ними уже основа армии — легионы. В каждом легионе по три-четыре тысячи солдат. Впереди отрядов их командиры, трубачи, барабанщики, знаменосцы. По шесть человек в ряд идут солдаты, а с ними деканы и центурионы.

Вот проходит через арки храма Януса первый легион, затем второй, третий, четвертый... Первые четыре легиона — это "консульские". Их набирал Юлий Цезарь во время своего консульства в сорок восьмом году специально для войны с Парфией. Наконец появляется когорты с отборными ветеранами Цезаря.

Вот пятый и шестой легионы — они были созданы во время войны против вождя галлов — Верцингеторикса. Пятый принимал участие в период вторжения Цезаря в Италию и стоял в Апулии некоторое время. Зимой сорок девятого года он, сражался при Диррахиуме. Он принимал участие в Африканской кампании в сорок шестом году, где и получил свою легендарную эмблему — слона. Потом он дрался при Мунде. Шестой летом сорок девятого года героически сражался в Испании в битве при Илерде. Зимой сорок девятого он сражался вместе с пятым при Диррахиуме. Он дрался при Фарсале, Александрии и Зеле. В сорок пятом ветераны этих частей получили землю в Aрле. После этого как не любить солдатам своего щедрого императора.

А это седьмой, восьмой, девятый и десятые легионы — они были созданы Цезарем, когда тот стал наместником Цизальпийской Галлии. Он участвовал в битве против нервиев, двух экспедиций в Британию, и в кампании близ Лютеции (современный Париж) против паризиев. Во время гражданской войны против Помпея, он воевал в Испании в битве при той же Илерде, а также при Диррахиуме, и при Фарсале и а Африканской компании.

Десятый — это самый любимый легион императора. Там собраны все лучшие ветераны полководца.

Одиннадцатый и двенадцатый легионы — набраны Цезарем для военных операций против гельветов. Одиннадцатый тоже участвовал практически во всех битвах под руководством Юлия Цезаря.

И вот шагает последний римский легион — тринадцатый. Он был сформирован императором для борьбы против белгов и армориканцев. Он был официально утвержден в пятьдесят первом и был с Цезарем, когда тот переходил Рубикон в январе сорок девятого года.

...Красиво и величаво маршируют римские воины как на параде. Высоко подняты знаменосцами древки со значками и порядковыми номерами легионов с серебреными и золотыми орлами. В руках у легионеров красные с золотистыми умбонами щиты. Солдаты в красных туниках и шлемах с красными перьями на гребне. Блестят, сверкают на солнце шлемы, панцири, копья. Красно-золотистое море отменных воинов. Какая мощь! Великолепие! Размах! Какое завораживающе зрелище.

За легионами — десятитысячная конница из нумидийцев с длинными мечами и копьями, круглыми щитами и остроконечными шлемами с конскими хвостами. Причем у каждого нумидийца было по два копья.

Иван из истории знал, что нумидийские всадники были непревзойденной легкой конницей. Обычно в сражении перед нумидийскими всадниками ставилась задача спровоцировать врага на атаку, увлечь его ложным отступлением, с целью заманить того в засаду, вынудить оставить выгодные позиции или, наоборот, опередив противника, занять стратегически важные позиции. Нумидийцы также посылали в разведку, в засады. Они едут в авангарде армии, нападают на фуражиров неприятеля. Им поручаются грабительские набеги на вражьи территории, преследование разбитого противника и захват пленных. Нумидийская конница осуществляет охрану тылов и стратегически важных пунктов. Среди поручаемых нумидийцам задач историки упоминают даже расчистку пути для легионов и поддержание порядка на марше во время перехода через затопленные рекой болота.

За знаменитой нумидийской конницей катились боевые колесницы. Штук пятьдесят. Обшитые с трех сторон щитами, они вмещали в себя по одному лучнику или копейщику и ратнику-возничему.

За колесницами шел отряд карабаллистов численностью в человек восемьсот. Метателей снарядов сопровождали их гужевой транспорт — около шести тысяч мулов и быков. Они несли на себе и на повозках разобранные осадные и метательные машины — башни, тараны, катапульты, баллисты, онагры, стрелометы под грозным названием "скорпион", лагерные принадлежности и утварь.

Обозы прикрывал мощный арьергард, состоящий из легкой и тяжелой пехоты и значительного количества вспомогательной конницы из Галлии, Иберии и Британии.

Замыкали процессию несколько сот гражданских людей, кто на лошадях, кто на повозках, а кто и пешком. В их число входили проститутки, неофициальные жены солдат, разношерстные торгаши и работорговцы, рассчитывающие скупать военнопленных. А за людьми уже бежали братья их меньшие — разношерстные и разномастные собаки. А за ними — сорванцы-мальчишки.

Народ приветливо махал легионерам и командирам, бросал в воздух лепестки роз, ликовал и кричал:

— Слава великому Цезарю!

— Аве, божественный Цезарь!

— Аве, славный император!

— Возвращайся с победой!

— Да хранят тебя боги!

Многие женщины плакали, и даже у мужчин просачивались скупые слезы. Но у всех была непоколебимая уверенность в том, что Римская армия во главе с талантливым полководцем разгромит парфян и возвратиться в Рим с триумфом и богатой добычей. А это значит, что потом обязательно будет парад Победы, чествование Цезаря, командиров и солдат, грандиозные пиры в тысячу столов вдоль реки Тибр для всех желающих, многодневные гладиаторские бои и бесплатная раздача хлеба и денег. Но все это будет потом, вот только бы дождаться победителей. А пока... армия была в начале своего пути.

И вот последние участники похода скрылись из глаз. Народ стал постепенно расходиться. Люди попроще — по кабакам и тавернам, а люди побогаче — по виллам и особнякам. Но все они будут пить за победу Цезаря и Рима. Кроме, конечно, врагов Цезаря, типа Долабеллы, Фаррела и др.

Марк Антоний, покидая трибуну, обратился к Ивану:

— Иван Сальватор, я буду на своем доме, если что вызову. А если я тебе понадоблюсь, приходи в любой час и день. Охрану твою я усилил. Еще на десять человек. Будь осторожен, Фаррел переживает потерю Домиции и свой позор на поединке в бане. Он будет тебе мстить, он так не оставит.

— Я буду осторожен, Антоний.

— Я что-нибудь придумаю с Фаррелом. Он должен исчезнуть из Рима. Либо отправлю его в далекую Африку либо в Иберию с поручение, а лучше его убить.

— Если ты избавишь меня от него, я буду за это благодарен, Антоний. Но стоит ли его убивать?

Консул жаждал столкнуть лбами двух непримиримых врагов — Фаррела и Сальватора. Поэтому он продолжил нагнетать ужас на контуберналиса.

— Тебе жаль его, Сальватор? О, юноша, ты еще не искушен в политике. Таких врагов как Фаррел нужно просто убивать, чтобы они не стояли за твоей спиной с кинжалом. Их нельзя переманить на свою сторону, купить, задобрить. Это вечный враг. Он не отступиться от тебя пока не заколет тебя. Так что лучше его... задушит, отравить или прирезать и отправить в рощу Венеры Либитины.

— Тебе виднее, славный Антоний. Ты действительно намного опытнее меня. Тебе и решать. Ты же теперь правитель Рима и Италии.

Консул похлопал контуберналиса по плечу.

— Вот так... Сальватор. А мы будем ожидать, когда наш божественный Цезарь разгромить парфян и вернется в Рим с рабами и богатой добычей на триумфальной колеснице и с лавровым венком на голове. Да поможет ему Юпитер и Юнона, матерь всех богов! По возвращению нашего царя мы устроим такой праздник — все народы и боги всех государств будут дивиться ему! Весь Рим будет веселиться до упада и на протяжении многих дней.

— Конечно, будет ждать нашего божественного Цезаря с победой, славный Антоний!

Консул хотел было распрощаться с контуберналисом, но тот его остановил фразой:

— Антоний, подожди немного...

Правитель Рима вопросительно посмотрел на Ивана.

— Что ты хотел мне сказать, Сальватор?

— Меня давно мучит один вопрос. А что стало с женой и дочкой казненного Валерия Публия Котты?

Консул подозрительно взглянул на Родина.

— К чему тебе это знать, доблестный Сальватор?

— Просто так, из любопытства.

— Из любопытства?

— О, да!..

Лицо Антония приняло жестокий вид. Губы зло сжались.

— Скажу одно, их смерть была ужасна и мучительна. Над ними, по пути в ссылку в Сиракузы, надругались два десятка пьяных солдат и затем еще живым перерезали горло. А затем закопали в лесу и доложили, что пленницы каким-то образом сбежали. Я простил стражникам эту шалость и даже не наказал.

— Простил? — изумился Иван. — Но дочь и жена Котты были гражданками Рима, а не рабынями. И пусть они были приговорены к ссылке, но не это не давало право солдатом покушаться на честь и жизнь знатной матроны и ее дочери. За это негодяев должны осудить и казнить. Они — обыкновенные преступники, а не доблестные воины. Тем более, в каких прегрешениях против Цезаря виновато семейство Котты? В том, что они оказались женой и дочерью заговорщика?

Глаза консула вспыхнули и зажглись недобрым огоньком.

— Благородный Сальватор, а не переметнулся ли ты на сторону врагов Цезаря, раз защищаешь их?

— Нет, Антоний, не переметнулся. Просто мне их жалко. Что могут сделать слабые женщины против легионеров тем более против нашего Цезаря.

— Они для меня враги Цезаря и этим все сказано! — жестко отрезал Антоний. — Если мы будем щадить всякого врага Цезаря, то расплодим их по Риму в великом множестве. И они-то, собравшись в огромный клубок змей, смертельно ужалят нашего великого царя — Цезаря! Лучше эту нечисть выкорчевывать с корнем, чем пожинать далее плоды подлых и хитроумных заговоров против нас и нашего императора. Ужели я не прав, Сальватор?!..

— Возможно, ты и прав, Антоний, но я думаю, что не следует смешивать в одну кучу настоящих противников нашего Цезаря и мнимых, безвинных, таких как жена и дочь Котты... А Цезарь знает о расправе над семейством всадника?..

Иван смело взглянул в глаза консулу. Антоний надменно усмехнулся.

— Если нашему божественному царю докладывать о каждом казненном недруге Рима, то и жизни ему не хватит чтобы выслушать все наши донесения.

— Но они были родственниками нашего великого Цезаря! — упрямился Иван. — И ему вряд ли понравиться, как поступили с ними.

Антоний хотел уже, было, "взорваться" и достойно ответить дерзкому славянину, но сдержался. Он лишь сказал:

— Иван Сальватор, когда Цезарь вернется с похода, то я ему расскажу о смерти семейства Котты...

— ...Или первым расскажу я! — дерзко выпалил Родин.

Антоний снова сдержался, и злая нехорошая ухмылка скользнула по его губам.

— Вот что контуберналис, отправляйся с поручением да скорее к сенаторам, возьми курьеров, нужно оповестить всех их о внеочередном заседании. Допустим, на завтра. Отныне, раз Цезарь в походе, ты поступаешь в мое распоряжение.

— Я выполню твое поручение, Антоний, не беспокойся. Но ты, доблестный консул немного забываешь одну истину. Я личный контуберналис не твой, а Цезаря. И я подчиняюсь только ему лично и никому больше. Может разве только богу. И я имею такой же вес, как и ты. Так что приказывать мне ты не можешь, а попросить помочь можешь. До скорого, Антоний!