Вообще, стоит заметить, что чувство юмора у неё было, но не открытое, присущее детям и подросткам, не демонстративное и громкое, которое в основном распространенно среди людей, а тонкое и деликатное, скорее относящееся обществу высокородных, но без сопутствующего яда и присущего порой тем злого двусмыслия.
Настоящих улыбок и искренней радости удостаивались близкие Руфии — отец и сестра. В меньшей степени иные родственники: дядя, двоюродные братья, сёстры — и так далее. Со сверстниками, кстати, теми же братьями, отношения оставались в стадии консервации. Стандартный набор общения: побеги-догони удовлетворял Руфию лишь первые пол часа, потом же горлодёрский палкомахательский досуг её начинал беспокоить, и она тихо исчезала, улыбнувшись напоследок, на этот раз виновато. Потому что ко всему прочему была ещё и деликатной для того, чтобы обвинять кого-либо в недостаточном интеллектуальном развитии и багаже (буде, конечно, вообще такой предусмотрен природой в некоторых созданиях).
Единственное, что оставляло её достаточно равнодушной — это физические упражнения. Нет, конечно же Руфия не игнорировала рекомендации наставника в этом предмете: обязательно бегала, по утрам разминалась, регулярно брала в руки облегчённый, в локоть длиной учебный меч, но того энтузиазма и внимания, которыми гордились коллеги, учитель похвастать не мог. Бледный, пожилой и худой, как щепка, РоКьюзи, аристократ в надцатом поколении, преподавал фехтование отпрыскам многих знатных семейств (к слову, его очень уважала Брада, квадратная и... непонятная дама, гром — женщина; при фантазировании на тему: если бы у меня была такая наставница, Руфию одновременно посещали два чувства: испуг и любопытство). Не лежала её душа к этому то ли в силу пацифических комплексов, абсолютно лишних в том обществе, в котором она родилась, то ли по причине вполне осознанного понимания бесперспективности этого занятия для неё. Наращивать специфическую мужскую мускулатуру, изучать бесконечные способы умерщвления разумного существа — нет, это не для неё, это не главное умение для разумного человека — умение убивать, она как-нибудь обойдётся без этого. В конце концов, есть люди, которые специально развиваются физически, целенаправленно лишая себя общества книг. Крови, кстати, она не боялась.
Вот поэтому деятельность старшей сестры приводила её в изумление, а попытки вовлечь в движение амазонок, мягко, но твёрдо отклоняла. Женщина в её понимании — это не существо с раззявленным ртом несущееся по полю в боевом безумии и мечтающее отнимать как можно больше жизней, желательно изгваздавшись в красной краске. Нет. Женщина — это... А впрочем, над этим рано ещё думать по вполне объективным и вполне осознаваемым ею достаточно ясно причинам — возраст и, соответственно, нехватка опыта. А пока остановимся на том, что она, наверное, женщина мирной жизни в отличие от Лидии. Возможно чуть позже — она это не отвергала, что когда появится свободное время, то уделит внимание идеям сестры. Но в умственно-интеллектуальном, теоретическом разрезе, например, обосновании либо отвергании уже сделанных шагов.
Руфия забросила на диван ноги, поджав колени под себя, вновь обратила внимание на текст... Нет, ещё яблоко съем — может тогда появится желание.
Какое-то такое... ленивое настроение с утра. Смутная тревога, вообще ей не присущая. Хотя довольно бодро позанималась по риторике, истории народов Веринии, математике и философии. Сейчас наступил перерыв. В ближайшем будущем предстояла астрономия...
Вечером предстоит встреча с Его Высокопреосвященством, она выскажет свои сомнения — что он посоветует? Можно было не обращать на настроение внимания, не превращать его в осознанную проблему. Так она ведь так и делает! А вдруг что-то в этом есть? Ведь человек предупреждённый — человек спасённый. Как говорил Оберотти: 'Случай рассмотренный — случай известный'. Но вот Амариус Шисский иначе подходил к этому: 'Во всеведеньи многие беды'. Вот только относительно трактовки знаний много споров — уж слишком широк диапазон применения изречения. Говорят, это любимая фраза Ночного короля, — Руфия вздохнула, так как подобное знание, случайно почерпнутое (услышанное) от разговора горничных, совсем не относилось к академическим дисциплинам, заявленных ей отцом и советниками для изучения. Опять мысль завернула куда-то не туда...
Просто... это состояние тревоги, волнения, никак не объяснённого происходящим вокруг, приходит не впервые. Уже почти месяц накатывает на неё с неясной периодичностью желание просто лежать, не шевелясь, желательно в темноте, в крайнем случае, при свете свечи, и смотреть в потолок, исследуя абсолютно изученную поверхность, и думать, думать, грезить, отпуская фантазию в произвольное путешествие...
Что там было? Она самой себе стеснялась устраивать сеансы воспоминаний мелькавших картинок... Это было абсолютно вразрез, как это ни натянуто и отчасти смешно для четырнадцати лет звучит, тому сформированному ею образу! Отчасти Руфия с таким нетерпением и ждала вечер — чтобы поговорить со святым отцом.
Что ж, как бы там ни было, пора вставать. Уютный диван — это не самый лучший учитель. И уж точно не советчик, — она мысленно хмыкнула. Скорее — искуситель.
Ей нужно было пообедать. Горничной ещё не было, и Руфия пожелала прогуляться. Вновь улыбнулась про себя, никак внешне это не показывая — нагулять, так сказать, аппетит. Который, — почему она и развеселилась, — был таким: по чуть-чуть всего, необходимый набор веществ. Находилась ли она в относительном покое, испытывала ли физические или умственные нагрузки — порция её была неизменно скромной. Что практически всегда и в больших количествах привлекало её внимание — это фрукты и ягоды. Особенно, яблоки. О, ими бы она и вообще ограничивалась, но вода, крахмал и клетчатка не заменят мясо, молоко, кашу — и так далее.
А вот после обеда вскорости и предстояло погружение в астрономию. Но ещё хватало времени, чтобы почитать книгу.
Всё, решено: прогулка. Она решительно сунула ноги в мягкие туфли и направилась к выходу из покоев. Всё-таки, когда есть план и хотя бы малая цель — всё гораздо проще.
Двигаясь коридором к лестнице, ведущей на необходимый ей уровень, она учтиво здоровалась со встречными дворянами, их детьми и привычно игнорировала стражников, замерших в определённых местах и прислугу. Её слегка рассеянный взор внезапно вычленил изучающий взгляд молодого человека... Это неожиданно привлекло её внимание. Кажется, это Меньи, второй сын РоГичи, семьи, родственной, младшей ветви РоВенци, то ли пятнадцать, то ли шестнадцать лет. Почему так неточно, при том, что она никогда не жаловалась на память, можно было объяснить только одним — большой незначительностью этой информации для неё.
Когда они поравнялись, — краем глаза она всё-таки следила за ним, — он вдруг сделал шаг ей навстречу.
— Ваше Высочество, — произнёс чопорно, поклонился с достоинством... неожиданно взял её ладонь и преподнёс к губам. — Добрый день.
Руфия, не собиравшаяся останавливаться, ограничившись милостивым кивком, поневоле притормозила. Вырывать кисть — это некрасиво. Обратила взор на подростка. Несмотря на внешнюю невозмутимость, она была в замешательстве. За спиной Меньи топталось ещё двое парней помладше, тоже изобразивших соответствующий поклон, удерживая левыми руками ножны своих игрушечных мечей. Или настоящих, но маленьких? Неважно, обращать на них внимание она пока не собиралась. Всё-таки девочки развиваются быстрее, чем мальчишки. Общаться с ними серьёзно ещё рано. А вот Меньи — возможно.
— И тебе доброе утро, Меньи, — ответила размерено, попыталась изобразить улыбку, но с непривычки, на заказ, получилось кривовато. Но, судя по расцветшим физиономиям мальчишек, она поняла, что качество улыбки им не важно. А что важно? Внимание.
Она ощутила себя взрослой и умудрённой няней с выводком детей на прогулке. И тут же последовала защитная реакция организма — желание максимально деликатно, но очень быстро ретироваться.
— Вы помните, как меня зовут! — обрадовано воскликнул Меньи. Его высокий голос не прибавил оптимизма. Он посерьёзнел. — Ваше Высочество...
— Можно просто Руфия, — мягко уточнила она, неожиданно почувствовав, что ей неприятно обращение на 'вы'.
— Да-да, конечно, Ва... Руфия, — смешался тот, покраснел, но собрался с мыслями, выпятил чуть вперёд челюсть, явно копируя кого-то.
Руфия ощутила зарождающийся глубоко внутри смех. Нет-нет, Меньи она ни в коем случае не хотела обидеть, при всей его угловатости и — как бы это назвать — детскости, что ли, просто...
А просто смешно разве не может быть? Между прочим, Уритайя, великий философ и мистик древности писал, что смех — величайшее открытие человека. Со следующим его тезисом, говорящем о том, будто благодаря изначальному неравенству и было рождено чувство юмора, она не была согласна. Нет. Именно Бог вкладывает толику смеха в каждое своё дитя. Чуть больше, чуть меньше, очень много, совсем мало...
Торжественный голос Меньи вернул её в коридор. Она обратила внимание, что прохаживающиеся вокруг люди замедляют движение, дефилируя рядом, напрягают слух, вытягивают шеи, стараясь не пропустить ничего интересного. А мальчишка важничает, надувается самодовольно. И это её расстроило. И даже немного разозлило. Вместо того, чтобы в тишине и покое, наслаждаясь чудесными деревьями, кустами, цветами, приводить мысли и чувства в порядок, она...
— ...Я знаю, Руфия, какой у вас плотный график занятий... это оттого, что вам в будущем предстоят...
Девочка мысленно вздохнула: прекратить словесный поток не было никакой возможности. Или умения? Вот он, ещё один пробел образования. Она изобразила ещё одну улыбку. Это так просто ведь: уголки губ идут в стороны и чуть вверх. И всё. Необходимо практическое занятие у зеркала. Подняла правую руку в жесте внимания — остановки. Парень замолчал и изобразил внимание.
— Что, Руфия?
— Меньи, ты что-то хотел сказать?
Парень на мгновение растерялся, ведь, как ни крути, он и до этого не молчал, но потом сообразил, что она имела в виду.
— Я хотел сказать, Руфия, что в паузах между занятиями могу взять на себя обязанность развлекать вас беседой в любом укромном и удобном Вашему Высочеству месте, — он мотнул величественно подбородком, осознающий и демонстрирующий всю серьёзность своих намерений.
От подобной перспективы у Руфии закружилась голова. Променять любимые книги и минуты волшебного уединения на... на вот такое общение?! О, ужас!
Лёгкая паника посетила её. Воистину, сегодня день обновления чувств и ощущения мира! А представив Меньи, добросовестно исполняющего обязанности соловья в изголовье её любимого дивана, она поняла, что приклеенная улыбка стремительно тает. Что было абсолютно недопустимо. Человек её ранга не имеет права не контролировать чувства.
— Вот что, Меньи, — она приблизилась к парню на максимально допустимое приличиями расстояние, понизила голос, — я сейчас очень занята, а вот после трёх ударов колокола перед вечерней службой жди меня в саду под моими окнами. Мы поговорим, — пообещала она, имея ввиду совсем противоположное мечтам парня.
Меньи, естественно, ничего не знал о её мыслях, слова воспринимал буквально, расцвёл, повторно подхватил кисть принцессы и влажно к ней приник.
Руфия напряглась, но виду не подала. Она всё расскажет этому... мальчишке. Деликатно — не деликатно — как получится. Ей подобное внимание ни к чему. К случаю вспомнила Лидию — та в ситуациях с неприятными ей людьми и отношениями не очень церемонилась. И никто её не попрекает, что она ведёт себя не по-королевски. Или всё же критика существует? Нужно поинтересоваться. Как говорил Аято, великий судиматский полководец и впоследствии император, основатель династии: 'Победа над собой — половина победы над противником'.
Придётся-таки пропустить астрономию. Для пользы дела. А как? Сказаться больной и тихонько спуститься в сад... В конце концов, чуть позже она всё это расскажет Его Преосвященству. Пусть он её ругает — хотя это абсолютно не в характере святого отца.
Приняв такое решение, она кивнула Меньи и его друзьям, круто развернулась на сто восемьдесят градусов, и направилась в свои покои. После такой многообещающей беседы срочно требовалось успокоительное чтение. Например: 'Виды магических животных'. На диване.
Глава 4.
Массивная громада собора Святого Илия Церкви Единого возвышалась над площадью Барской, или как её называли в народе — Единения, в честь объединения барских племён против нашествия тёмных: союза племён кадуков с несколькими орочьими кланами, теснимыми в свою очередь иными урукскими объединениями. Несмотря на основательность и монументальность, навеивающие мысли об участии гномов, сооружение, будто птица (просто очень крупная) стремилось ввысь, в небеса. Стрелы шпилей, воздушные, боязливо замершие башенки, широко раскрытые глаза витражей, что напоминало творения высокородных — всё-всё вверху, несмотря на мощную основу, тянулось к солнцу, а позолота куполов уже практически соседствовала с ним, являя некую символическую связь неба и земли, отчего мирские думы прихожан лёгким трамплином превращались в думы о высоком и отправлялись по адресу. Кстати, архитектором этого творения был человек: Альбенин — представитель семейства РоАйци, известный под именем Архитектор. Именно так, ни много, ни мало, но с большой буквы. Просто учитывая те времена, а происходило это две сотни лет назад, претендовать на подобное имя было просто некому и, соответственно, быть перепутанным — тоже. Он до сорока лет бродил по землям светлых в поисках знаний, связанных со строительством и сопутствующими науками, и воплотивший их в этом соборе (в том числе).
Нарядные толпы горожан стекались к главному входу в собор. Семьи и одиночки, в чистом, желательно светлом, с одухотворёнными лицами (как правило) готовились к вечерней службе, осеняли себя крестным знамением, теребили монеты, заготовленные на свечи, алтари и пожертвования. Впрочем, для многих это служение сводилось к вопросам, просьбам, мольбам, а порой, механическим перечислениям молитв в надежде таким образом улучшить благосостояние и благополучие себе и, хорошо если, близким и родным...
Именно об этом и в таком ключе думал Злой, опираясь на колонну, стоящую на возвышении невдалеке от входа. Его изрытое оспинами лицо совсем не походило на одухотворённое, а кривая ухмылка, застывшая на тонких губах, не имела к молитвам никакого отношения.
Он сплюнул, довольно хрюкнул, когда проходившая мимо пожилая пара шарахнулась от плевка, и поглубже натянул на лоб широкополую шляпу. Наряд его, чёрный и неказистый, к посещению святого места тоже не имел отношения, поэтому любой глянувший на него, сделал бы закономерный вывод: этот человек возле собора случаен. Но ведь это не запрещено — находиться тут. Тем более, порой в храм приходят очень разные люди. И не в своём уме, и калечные, и пытающиеся приобщиться к заповедям, но знающие только одну — не убий, и желающие исповедаться, но относящие к грехам прелюбодеяние, но не чревоугодие и алкоголизм... Идеальной чистотой мог похвастать только Единый (если похвальба, конечно, не грех), ну а ступенью ниже по степени крахмальности и белизны находились уже люди: священники, а также представители законной власти — короли, императоры, князья — кормчие стран, так сказать, помазанники божьи. Касательно вторых всё понятно — они априори непогрешимы, и будь то указ о повышении пошлины на землю в связи с предстоящими празднествами по случаю юбилея страны, обрекающий множество крестьянских семей на голодную смерть, или помилование графского сынка, изнасиловавшего и убившего молодую горожанку, дочь кожевенного подмастерья — ничто не может поколебать их непогрешимость. А вот первые... М-да, с этого начинается логическая цепочка, приведшая Злого на площадь Единения к входу в храм Единого.
