После получения первой зарплаты прошла неделя и город точно сошел с ума — приехали бродячие артисты. Целая кавалькада разноцветных кибиток и повозок с самыми невероятными рисунками на покрывающих их тентах устроилась под городской стеной, с самого утра призывая жителей на спектакли, цирковые представления и прочие развлечения. Знакомство с цирками своего мира давало мне право снисходительно относиться к подобным зрелищам, но народ бежал на представления сломя голову и ради такого праздника хромой Ганс отпустил меня почти на целый день, чтобы я могла тоже посмотреть на представление. В общем, оно меня не особенно привлекало, но получить целый выходной и поболтаться по городу — такая перспектива меня очень обрадовала и я пошла вместе со всеми с самого утра за городские ворота, где уже стояли разноцветные шатры и циркачи вовсю старались завладеть вниманием публики. Выдували огонь, жонглировали гирями и ножами, ходили по канату и танцевали на двух палках, сражались деревянными мечами и дубинами...всего было не перечесть. Рядом зазывали на кукольный спектакль, дальше уже сооружали декорации и приглашали на комедию в стиле "любовный треугольник", где актеры в театральном гриме и костюмах чуть ли не силой затаскивали зрителей на представление. Подумав, я решила посмотреть, чем богата здешняя Терпсихора и пристроилась недалеко от сцены. Народ постепенно заполнял пустые места, тем, кому не хватило сидячих мест, встали в проходах по краям помоста и действие началось.
По сути дела это была комедия положений, изобиловавшая сплошной путаницей имен, из-за чего все не понимали, к кому кто обращается и кому что рассказывает. Муж, уезжая из дома, оставлял там жену, которая очень хотела проведать своего брата. Естественно, как только он уехал, жена приказала запрячь лошадь и ехать к брату, но ей говорят, что к ней стучится некто, кого зовут Карлом. Но Карлом звали ее мужа и брата и она, естественно, решает, что к ней приехал брат, а на самом деле это оказался проезжий с тем же именем... Вдобавок к ней приезжает еще сестра мужа, которую зовут Гретхен, как и эту самую жену. Под конец я уже перестала соображать, кто кому чего говорит, потому что актеры орали, как резаные, грим был у них в стиле нашего Петрушки и различались они только цветами костюмов. Но они очень старались и зрители остались довольны, хохоча во все горло над казусами, подстроенными автором пьесы. Похлопав и посвистев в свое удовольствие, все начали расходиться, а я задержалась, чтобы не лезть вместе с толпой на улицу в узкий проход.
— Вот что я тебе говорил, — раздался мягкий баритон почти рядом со мной, — что в вольных городах гораздо лучше воспринимают наши выступления, чем в герцогствах! Здесь мы только заплатили въездную пошлину и все, да еще потом кое-чего со сборов отстегнем, а там плати всем, кому не лень!
— Слушай, мы и там неплохо заработали, только пьесы играли другие, — ответил басовитый голос. — Какая разница, про кого играть на помосте? Если мне скажут, что за изображения жития святого Себастьяна мне заплатят лучше, чем за сегодняшнюю комедию, я буду играть Себастьяна, делая постное лицо и голося молитвы.
— Вот и будет тебя слушать только местный патер с такими же, как он, бледными скучными женщинами, которые давно разучились смеяться и радоваться жизни. Здешний народ так заразительно смеется, что я согласен играть для них что угодно! Хохотал весь зал, я не раз смотрел на них и на душе становится веселей. Поверь, что деньги не всегда хорошо, хотя бы в случае выбора темы нашего спектакля.
— Тут я с тобой полностью согласен, потому что мне самому нравится больше, когда я играю роль веселого и жизнерадостного парня нежели скучного добродетельного святого. Но ты же понимаешь, что в разных городах разные требования. Вон, в Кобург мы и сами не поехали, да и не пустили бы нас туда. Давай, снимай эти штаны и пошли считать денежки, а то папаша Герберт начнет волноваться раньше времени.
За толстыми занавесками раздались шаги и на помост вышел один из актеров, только что игравших в комедии.
— Вы кого то ждете? — совершенно не удивился он, увидев меня. — Если Ференца, то он занят...
— Нет-нет, я случайно задержалась и слышала ваш разговор...так получилось, — я попыталась улыбнуться, чтобы меня не приняли за шпионку. — Скажите, а где вы давали представления до того, как приехали в Гедерсбург?
— Да мы много где выступали...— пожал плечами актер. — Пауль, ты где? Сюда ехали через Эрсен, до этого были в Айзенштадте...
— В Айзенштадте? — воспоминания толкнулись изнутри. — А в каких городах выступали?
— Да что их, упомнишь разве все? — рассмеялся мужчина. — Мы же едем по дороге, видим — ворота, подъезжаем, если договариваемся, то нас пускают и мы даем представление, одно или несколько, собираем деньги, расплачиваемся с бургомистратом и дальше в путь. Для нас они совершенно одинаковы и запоминаются только тем, сколько мы соберем денег, да отношением зрителей. Вот Базель запомнился тем, что на представление пришел сам бургомистр с женой, и оба остались довольны, а за то нам и денег там поболе отсыпали, чем в других городах. Так что фройен, прошу извинить, но не припомню я все города. Или все-таки вас какой-то определенный интересует?
— Да, я хотела узнать, не выступали ли вы в Варбурге?
— Варбург...— протянул актер. — Кажется, выступали...по-моему, там местный патер потребовал от нас поучительную пьесу из жизни святого Себастьяна...Пауль, ну где же ты наконец?
— Чего кричишь? — недовольный басок явил второго актера, который уже наполовину стер с лица грим. — О-о, у нас гости? Что вас заинтересовало в нашей скромной деятельности на благо просвещения, прекрасная фройен?
— Фройен интересуется, в каких городах мы давали представления, Пауль, а пуще всего ее интересует Варбург. Я правильно понял вас? — с шутливым поклоном обратился ко мне первый актер.
— Да, правильно.
— Варбург? — переспросил Пауль и на лице появилось выражение оскомины. — Это тот городишко, где мы изображали житие святого Себастьяна, а потом долго не могли понять, за что нам заплатили аж целых три серебряных марки? Я привык радовать людей, а тамошние жители напомнили мне снулых мух, ползающих осенью за окнами. Простите, фройен, но город мне не понравился и второй раз я туда бы не поехал ни за что. То ли дело здесь, в кантоне! — он мечтательно закатил глаза и засмеялся. — Играешь, как будто сам живешь в этой пьесе, а зрители хохочут так, что нет никакого желания заканчивать представление! Разве это не здорово, фройен? Если вы когда-то уехали из Варбурга и скучаете по нему, то я уверяю вас, что когда вы вернетесь туда, станете такой же постной и тоскливой, как тамошние женщины. Они же боятся сказать слово, боятся улыбнуться под пристальным оком тамошнего патера, разве это нормально? Здесь вы подошли и разговариваете с нами, не боясь никого, а что было там, вспомни, Якоб, ты еще ехидничал, что они все проглотили языки и присушили руки. Посмотрели, молча все встали и пошли на выход, чинно благодаря за представление. Разве это награда для актера? Нет, фройен, нечего вам там делать, помяните мое слово! Может, вы хотели узнать какие-либо новости оттуда? Так мы уехали из города, а к нам даже не пришел никто из жителей, как водится, чтобы поболтать и пропустить стаканчик...так что ничем здесь не могу вам помочь.
Пауль развел руками, показывая, как он был озадачен поведением горожан и вопросительно посмотрел на Якоба.
— Спасибо, что вспомнили и рассказали мне о Варбурге. Я действительно хотела узнать кое-какие новости оттуда, но теперь понимаю, что это была глупая мысль, а возвращаться туда — и того хуже. Удачи вам!
— Благодарствуем, фройен, вам тоже пусть сопутствует удача, — попрощались оба актера, вежливо поклонившись.
День еще был в самом разгаре и я бродила, рассматривая циркачей и гимнастов, выступающих в кругу зрителей. Народ бурно веселился, радуясь и удачно выполненным трюкам и неловким промахам совершенно одинаково. Постных лиц, о которых так негодующе говорил Пауль, тут и в помине не было.
— Фройен Марта, — окликнули меня, — вот уж не ожидал встретить вас здесь!
— Почему? — удивилась я. — Сюда сбежался почти весь город, а чем я хуже других?
Окликнувший меня мужчина стал захаживать в трактир хромого Ганса пару недель назад. На вид ему было лет тридцать, но он уже начал полнеть, как любой человек, сидящий постоянно в помещении, а не ведущий активный образ жизни. Светловолосый и голубоглазый, он немного напоминал Фрица, только повадки у него были совершенно другие. Хозяин, завидев его за столиком, пояснил, что это Готлиб Мейер, законник, который ведет дела на бумагах с уважаемыми людьми, составляет завещания, оформляет продажи и покупки. В трактире он встречался с клиентами, иногда они о чем-то договаривались, спорили и в этот момент к ним никто не подходил и близко. Я заметила его только потому, что к нему никогда никто не подсаживался за столик, как бы не было много народу в зале. Хромой Ганс пояснил, что Готлиб привык сидеть один и, поскольку он ведет дела многих из присутствующих здесь людей, то его хорошо знают.
— Конечно, для народа посещение этих балаганов — настоящий праздник, когда можно посмотреть на тех, кто бродит по дорогам, не имея своего угла и лишнего пфеннига за душой. Они собирают все новости, сплетни и с радостью делятся по дороге ими с каждым, кто только их захочет слушать. Вся жизнь на колесах и в дороге — разве это нормально? Человек должен иметь свой дом, свое место, свое дело и не должен болтаться по стране, как бесприютная собака. Вместе с ними ездят женщины, у них рождаются дети, которые даже не представляют себе, что такое вести нормальную жизнь, как это делает большинство населения. Крестьяне заняты на полях и фермах, им некогда бродить и трещать языком, иначе погибнет урожай и останутся голодными их семьи, а когда приедут за осенним оброком, то нечего будет отдавать и нечего оставлять на будущий год для посева. Их охраняют воины, которые должны доблестно нести свою службу по велению правителей земель и им тоже нет никакого резона срываться вот так и бродить по дорогам. Во всем должен быть порядок, фройен Марта, установленный для нас Господом нашим на небесах и поддерживаемый его проповедниками на земле. Если будет порядок, то будет достаток в домах и крепкие семьи, в которых растут здоровые дети. Вы не согласны со мной?
— Нет...ну почему же...— вроде Готлиб и говорил правильные вещи, но мне стало обидно за актеров. — Не всем по душе актерская жизнь, как не все могут играть на подмостках, а дар перевоплощения присущ единицам. Это как художники — пробуют рисовать многие, а талантливых — раз-два и обчелся.
— Вот и я говорю то же самое, — обрадовался Мейер. — И мне очень не нравится, когда молодые смотрят с тоской на их развеселую жизнь и стремятся уйти за ними, полагая, что такая жизнь у них будет всегда. А сколько их замерзает зимой, когда повозки не спасают от холода, сколько их погибает, когда их грабят по дорогам? Мы видим с вами только оборотную сторону этой красивой медали, как ни жалко это сознавать. Праздник, который устроен здесь, короток, а потом у них идут суровые будни, не видные никому. Пойдемте, пройдемся, фройен Марта, я вижу, что вы умеете слушать собеседника и понимать, о чем он с вами говорит. Вы не против того, чтобы прогуляться со мной?
Вежливый разговор и обходительные манеры мужчины сделали свое дело — я положила руку на подставленный локоть и мы неспешно пошли вдоль пестрых шатров, разговаривая друг с другом. Было приятно, что собеседник не видел во мне трактирную служанку, не грубил и уж тем более не распускал руки. За разговором постепенно уходила настороженность и подозрительность, которая въелась за последние недели в плоть и кровь. Идти просто так, слушая разговор малознакомого мужчины, не опасаясь подвоха с его стороны — последний раз это было давно, еще до того, как я попала в этот неприветливый мир.
...— Вы же тоже бродили по дорогам, фройен Марта, разве это нормально для женщины?
— Нет, герр Мейер, это ненормально, но у меня не было другого выбора и мне пришлось уйти из тех мест, где я жила раньше.
— Согласен, — мужчина чуть посильнее прижал мой локоть и тут же отпустил его, как будто испугавшись сделанного, — бывают обстоятельства непреодолимой силы, как например война или горный обвал. Но потом здоровая природа берет свое и если у человека нет изначально дурных задатков, то он возвращается на свою родину и начинает там все сначала. Сколько раз войны прокатывались по здешним землям, сколько раз сжигались деревни и разрушались города, но оставшиеся в живых находили в себе силы и мужество не отказываться от этой земли, от могил своих предков и руин своих домов. Они возвращались и продолжали свой род, заново строя дома и рожая детей. И не одного, заметьте, а столько, сколько пошлет им Господь! Детям можно передать все, что ты накопил в этом бренном мире, поскольку они пойдут по нашему пути дальше, чем мы. Каждый отец и каждая мать должны вложить в своих детей то лучшее, что есть в них самих, только тогда мы будем уверены, что из них вырастут люди, а не сорные травы. Ну вот мы и пришли, фройен Марта, — он поклонился на прощанье. — Благодарю вас за приятную беседу, был очень рад познакомиться с вами поближе. Если вы не возражаете, я бы хотел иногда просить вас прогуляться со мной по вечерам...я много работаю дома и был бы рад поводу пройтись по улицам не в одиночестве, а в вашем обществе. Вы не откажете мне в этом?
— Простите, герр Мейер, — улыбнулась я кавалеру, — пока что я служанка у хромого Ганса и он не так часто дает мне выходные для прогулок.
— Хорошо, фройен Марта, — опять вежливый поклон в мою сторону, — я сам поговорю с вашим хозяином, чтобы он мог отпускать вас со мной. До встречи.
— До встречи, герр Мейер.
Прошла еще одна неделя, за которую Готлиб приходил за мной два раза, причем делал это не вечером, как я ожидала, а днем, пока в трактире не было посетителей. Хозяин, завидя его уже издали, подзывал меня и, усмехаясь, давал полдня выходных, с тем условием, чтобы я была в трактире к где-то часам к четырем, когда начинали собираться первые посетители. Готлиб ждал меня за столиком у входа, подавал руку и торжественно вел на улицу, открывая передо мной дверь. Прогулка по городу была не столь длинна, как можно было предположить — мы степенно шли по центральной улице до ратушной площади, ходили там два-три круга, потом сворачивали на одну их боковых улочек, узких, но чистых и опрятных и возвращались большим кругом вдоль стен Гедерсбурга к трактиру, где Готлиб прощался со мной. По большому счету он был несколько зануден, но я искренне полагала, что это на него наложила отпечаток его профессия — без скрупулезности и въедливости невозможно вести юридические дела кого бы то ни было. То, что в Гедерсбурге герра Мейера хорошо знали, уже не было для меня секретом. Во время прогулок с ним здоровались, желали здоровья, спрашивали о делах и не один раз порывались начать их обсуждение чуть ли не прямо посреди улицы, но он твердо отметал подобные предложения, ссылаясь на то, что он не один. Горожане отходили в сторону и начинались пересуды, отголоски которых я еще долго слышала сзади.
