| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Глухой как пень оратор весь пушистый.
Тупая злоба скотская в умах,
Водоворот толпы... животной драки,
Я ненавижу днем и ночью страх...
И жить в углу коричневой собаки.
Смотреть на твари маленькой лицо,
И не иметь к погибшим благодарность...
Пусть лезут мухи в рот его... свинцом...
За эту грязь... за дно... и за бездарность.
18.5.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
Под каменным небом
Когда падет моя глава,
На каждом камне каземата,
Взойдет весенняя трава,
Под небом каменным заката.
И ржавый ключ от всех дверей,
Откроет факельщиков лица...
Язык вертепа и тюрьмы,
Свинец... уже не пригодится.
Всему настанет свой черед,
И там... на темной колокольне...
В цветах оденет тело... черт,
Сладкоголосо в богомольне.
О небе скажут не пустом,
Все птицы черные и выси,
Что Бог живет там под крестом...
Без церкви темной... и без ризы...
По заунывным кабакам,
Патриотическая роскошь,
Червей предчувствуя из ям...
Чужой замкнет рот папироской...
Великой станет ночь нужды,
К стене залитой лунным светом,
Проложат добрые следы...
С мечтой, но не под пистолетом.
И по истоптанным плечам,
Живое... блеющее мясо...
Домой вернется... в храм... к свечам...
От ям траншейных и фугасов.
Нельзя зажечь словами всех,
И опрокидывая рюмку...
За шелк бичей... прелестниц смех,
Нельзя забыть о яме... думку...
Читать молитвенник глухим,
И прокаженным ставить клизмы,
Когда паду я меж руин...
В скотоподобии фашизма.
21.5.21 — 22.5.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
* * *
Играет май на струнах ветра,
Влюбленный в розу соловей,
В вечернем золоте пел щедро,
Со свистом песню средь ветвей.
И где то там дрозды трещали,
Сады погасли вдалеке,
Лишь щелкал он... один в печали...
Блаженно розе и заре.
И волю сладостно теряя,
Я средь осин и тополей,
Вдыхал в себя мотивы... мая...
А мне все щелкал соловей.
Он ликованьем щедрым, ярким,
Наполнил вечером мой сад,
В красе божественной... фиалки...
Влюбленный в розу... и в закат.
В лицо дул мягкий, сладкий ветер,
Белело празднично село,
Покойный был... и ясный вечер...
Трещал и цокал мне тепло.
25.5.21 — 30.5.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
Сирень
Залиловела сирени кисть серая,
В ярком сиянии, солнца днем гулкого,
В парке большом и запущенном спелая,
После прохлады дождя неуютного.
Солнце веселое, в каплях лучистое,
На взгорьях выпало, радугой легкое,
Пало на кисти сирени... пушистые,
С чистого неба, но все же холодного.
На грудь земли зеленевшую, теплую,
Прыскали птицы из шали сиреневой,
Пели в кустах про сирень бесподобную,
Сладостно песни повсюду, уверенно.
И лепетала листва серебристая,
Солнце смеялось с лазури сияющей,
Травами пахла сирень... колосистая...
Яблоней белой, вином опьяняюще.
Грозди сирени, цветы запоздалые,
В шаль голубую мой сад закудрявили,
Под синим небом и сочные, алые,
На куст душистых роз каплями капали.
Розовым звоном звенели кустарники,
У хат веселых и мелом белеющих,
В скромности милой цвела в винограднике,
В бабочках белых, сирень лиловеюще.
30.5.21 — 4.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
Не могу и не привыкну
Не привыкну я к этой земле,
Не набраться мне в яме терпения,
Я танцую свой танец... растения...
Меж небес и землею в петле,
Или грязью у птиц... на крыле.
На подносе моем пролит сок,
Мимо волки волочатся стаями...
И в погоне за ветром... за ямами,
Злые улицы топчут цветок,
На последний льют кровь лепесток.
Близко звякают связки ключей,
И назад всем повернуты головы...
Я умею молчать... я юродивый,
Молча жить и дышать без речей,
И молчком умереть... поскучней.
Не привыкну я к шарканью ног,
И к безумным глазам цвета желудя,
Поклоняться глубоко... у прорубя,
Носить яблоком выпуклый лоб...
К тучам из омраченных высот.
Благодарным всегда быть огню,
Как березе сожженной... обугленной,
Не привыкну я... и не могу,
Зубы стиснув, как клещ на бегу,
И с глазами змеи приголубленной...
Я как молния лучше блесну!
Я как гром оглушу свечи темные,
За оградой могилы бездомные,
Осветив как ту в мае весну...
Запалю свечи все... и уйду.
7.6.21 — 10.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
В хозяйстве тли
Когда имею право я на правду,
Вокруг меня кружат зло голоса,
И людоедов пляски по асфальту,
И запах лжи разносят два туза,
И лишь на темной света стороне,
Я вижу голос свой на простыне.
Я говорю как все... как можно чаще,
Но в думах сам, по своему... другой...
Быть болтовней, но все же настоящей,
Имею право даже под стеной...
И на губах имею вечный смех,
А на душе войну... и мир... и грех.
И вот молчит, кто дал... кто взял диктует,
Застрял в ушах обширный гул толпы,
Мишени для свинцовых поцелуев...
Зачем вам видеть правды... тридцать три...
Лишь только гнусный шепоток в углу,
Вам разрешен на земляном полу.
Читать молитвы за души злодеев,
И вечно клянчить у чужих дверей,
Той страховой конторы для халдеев...
Чтоб лез в живот руками лицедей...
В хозяйстве тли надевшей сюртуки,
И обреченностью где все тупы.
Я среди мух и приторных помадок,
Имея пятна сальные котлет,
Осатанел от правды... из тетрадок...
И не хочу свой прогибать хребет.
Как блохи буквы прыгают в гопак...
И рядом лай натравленных собак.
Глядят в упор на сусликов курганы!
На изобилие квадратных щек...
Где нос разбит... и кровоточат раны,
И роскошь правды взята на крючок,
Полуистлевший водит дама зад...
А голь с глазами в миллиарды ватт.
16.6.21 — 18.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
Сосна
В чаще старого, мрачного леса,
Над болотом стояла сосна,
Кочкам серым и мглистым... завеса...
В этом месте сыром и одна.
С детства солнца лишенная, света,
В ядовитом, болотном пару,
Она выросла черного цвета,
Искривленным уродом в лесу.
С пожелтевшей, иссохнувшей хвоей,
С безобразным, корявым стволом,
В волчьем, зимнем от голода вое,
В страшной стуже и ночью, и днем.
Под ее жидкой сенью, бесшумно,
Хищно в тьму пролетала сова,
У корявых корней в цвете лунном,
До болота скользила змея.
Когда ветер стонал по вершинам,
И рыдал в старом, мрачном лесу,
Гнулась низко сосна, вниз к трясинам,
И скрипела уныло в траву.
Как жить страшно! Как скучно! В болоте!
Видеть яркие волчьи глаза...
Быть лишенным тепла... в позолоте,
И не знать что такое роса.
Не заглядывать к солнцу с улыбкой,
Под сияющем небом весны,
Как же страшно в лесу быть... ошибкой...
Для болотной, корявой сосны.
Так шли годы и все повторялось,
В ядовитом болоте сосна,
Ниже, ниже к трясине склонялась,
В мрачной жизни из грязи и сна.
Красной ржавчиной от испарений,
Покрывалась и сохла листва,
В этом старом лесу... приведений...
Страшно жить... все роптала... сосна...
18.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
(К картине Шишкина Ивана Ивановича, 1892 года, "Болото", из записок за 2012 год).
Богомолец
По дороге пыльной, раскаленной,
Богомолец старчески бредет,
В светлый, жаркий полдень... утомленно...
Обожженный солнцем... все вперед.
Его тело просит тень и отдых,
Губы жаждут хоть глоток воды,
Глаза ищут рощиц трав зеленых,
Свежую прохладу и сады.
Вот и тень, приветливая елка,
Вот студеный у корней ручей,
И в воде зеленые иголки,
Все искрят от солнечных лучей.
Жадно пьет и долго Богомолец,
Промочив свой ковш из бересты,
Шепчет он, что это... чудотворец...
Сотворил всем жаждущим дары.
Над собой он слышит птичий щебет,
Тихий шелест уходящий вдаль,
Как шатер над ним прохлада стелет,
А ручей холодный льет хрусталь.
Засыпая в сладкую дремоту,
Он вдыхал смолистый аромат,
И во сне старик глотал все воду...
И шептал молитву невпопад.
Старика баюкал тихий шелест,
Замер лес облитый серебром,
Все слилось в одну лесную прелесть,
Ароматы, звуки, тени, звон...
Рассыпаясь, в ночь гремел над лесом,
Страстной песней звонкий соловей,
А старик под елочным ... навесом...
Спал и видел маковки церквей.
18.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
(К картине Нестерова Михаила Васильевича, 1888 года, "Пустынник", из записок за 2012 год).
У ставка
Сбегали зигзагами капли,
В оконном стекле от дождя,
Морщило лужи и зябли,
В мокром рябые поля.
Ветлы косматые рамкой,
В ряд окружали ставок,
Зеленью с серой огранкой,
Низко и наискосок.
А когда тужился ветер,
И поднимался к верхам,
К голым стволам старых ветел,
Мокнувшим по берегам.
Старый ставок вдруг вздувался,
Мелко, короткой волной...
Будто бежал вперед... рвался...
Как торопясь на покой.
И сединой серебристой,
Листья на ветлах, дрожа,
В миг, покрывались... пятнисто...
В рябь над ставком, мельтеша.
Косами блекло, бессильно,
К самой земле под дождем,
Кланялись ветлы... обильно,
Ветру и ночью... и днем.
Хаты ближайших селений,
Поле, деревья, леса,
В сером... и без вдохновений,
Виделись из под дождя.
Зубчатой, темною лентой,
В желтых заплатах... вдали,
Все мне казалось легендой...
Точно в туманной пыли.
18.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
(Из записок за 2012 год, п.г.т. Ружин, Житомирская область).
У ставка
Сбегали зигзагами капли,
В оконном стекле от дождя,
Морщило лужи и зябли,
В мокром рябые поля.
Ветлы косматые рамкой,
В ряд окружали ставок,
Зеленью с серой огранкой,
Низко и наискосок.
А когда тужился ветер,
И поднимался к верхам,
К голым стволам старых ветел,
Мокнувшим по берегам.
Старый ставок вдруг вздувался,
Мелко, короткой волной...
Будто бежал вперед... рвался...
Как торопясь на покой.
И сединой серебристой,
Листья на ветлах, дрожа,
В миг, покрывались... пятнисто...
В рябь над ставком, мельтеша.
Косами блекло, бессильно,
К самой земле под дождем,
Кланялись ветлы... обильно,
Ветру и ночью... и днем.
Хаты ближайших селений,
Поле, деревья, леса,
В сером... и без вдохновений,
Виделись из под дождя.
Зубчатой, темною лентой,
В желтых заплатах... вдали,
Все мне казалось легендой...
Точно в туманной пыли.
18.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
(Из записок за 2012 год, п.г.т. Ружин, Житомирская область).
Я повторюсь
Я повторюсь. Как глина для вина. В кувшине,
На разных берегах, я выйду из земли,
И оглянусь на тень, свою я на жасмине...
Молиться на луну, не стану я в пыли.
Бездомный Бог вернет, расстрелянное небо,
И зазвучат мои, шаги по облакам...
Многоголосый рев, заткнется в стенах склепа,
Без денег, без часов и без иллюзий... сам...
Услышу снова я, застольный звон стаканов,
Над страхом высоко, пусть золотая кровь,
На темной стороне, как свечками каштанов...
Зажжет в глазах чужих, мир в доме... и любовь.
Я наконец найду, свой дом на дне вершины,
Там снова запоют, духовные стихи,
В непроходимый день... там зацветут... жасмины...
В удушливой среде, по берегам реки.
Огонь живой вернет, звон меди православной,
Соборный загудит, гул, звон с колоколов...
Бог в силе... в высоте... непостижимой, явной...
Безумье жалкое, смахнет как пыль с крестов.
Наступит время мне, испить медовой браги,
Под музыкальный гул, колоколов весны...
Я повторюсь другим... в лохмотьях пусть... бродяги,
И душу всю отдам, я Богу без цены...
21.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
В расовом холоде
В этом расовом холоде, что то есть от покойника,
Нерв тоски и печаль, семи смертных грехов,
Злые в факелах улицы, в слепых пятнах... без дворника...
Море целое в ряд, обнаженных голов.
В масках кожи безумия, выйдя в поле железное,
С неподвижным умом и всего лишь, как тень,
Раса голыми пальцами, как оно... бессловесное...
Мнет, хватает войну, превращаясь в мишень.
В этом расовом холоде, я томлюсь от убожества,
Как расплавленный воск, догоревшей свечи,
Не равны мы... мы пестрые... второсортных нас множество...
Сохраняя себя... но утратив ключи...
На три четверти мертвые, жить и жизнью напуганы,
Арестанты домов... в тишине похорон,
В погибающей крепости, студнем глаз... убаюканы...
В пыльном зале суда, под партийный крюшон.
В толстой коже бумажников, эта раса холодная,
Наглой прет хромотой... кровенея в белках...
Чтоб твердело молчание, память дней... неугодная,
В скорлупе ледяной и изящной в речах.
Я в своем темном панцире, в этом расовом холоде,
Я замкнул и лицо, от гориловых глаз...
Обращаясь к заемному... Богу в краденном городе,
Полон грубых, злых сил... в ожидании рас...
22.6.21 — 28.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
Кавалькады огромных клопов...
Среди многих мучительных шорохов,
Ни стыжусь... отдавая им кровь...
Обсыпаясь не пеплом, а порохом.
Краски вечерние
В пожаре пурпурного пламени,
Солнце в растопленном золоте,
Село за лес подрумяненный,
В ярком и огненном ободе.
Краски зари, когда стухнули,
Розово — пыльным сиянием,
Дали вдруг тенями... рухнули...
С теплым и влажным дыханием.
Лишь над землей и неясная,
Солнце от ночи, где пряталось,
Стлалась полоска вся красная,
Невысоко меркла, плавилась.
С нежным оттенком вечернего,
Неба в низинах тяжелого,
В сизую мглу цвета вечного...
От света лунного, звездного.
Похолодел воздух сгустился,
Медом и травами влажными,
За горизонтом цвет с узился,
В миг за латунными сплавами.
Лунные, темные с золотом,
Краски волнистою линией,
В лес опустилися с холодом,
Ночь погрузили в уныние...
23.6.21, Киев, хутор Отрадный, карантин.
* * *
Бродят в поле лохматые пчелы,
Нагибают к земле цветы,
В дым, закутавшись лепестковый,
С травяным они миром на... ты...
Шепчет пчелам, невнятное ветер,
Закружив тополиный снежок,
Говорит ветер шепотом... вечер...
Пчелы прячьтесь под теплый листок.
Прячьтесь в белое ушко ромашки,
Далеко вам лететь по заре,
Или спите в тюльпановой чашке,
В бархатистой и влажной траве.
Вы услышите мед трав покосных,
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
