Князь Барбашин 4

 В лагере пиратов, разбитом чуть в стороне, обнаружился живой полон и пиратская добыча, собранная из разграбленных поселений. Полон, разумеется, был немедленно освобождён, а вот чужой хабар сначала основательно перетряхнули и только потом, забрав себе самое ценное, отдали вчерашним полоняникам. Альтруистом князь не был, а порох и ядра стоили денег.

 Когда корабли легли на обратный курс, Андрей, лежа в качающейся подвесной кровати, подумал о том, что в очередной раз смог изрядно перетряхнуть Историю. Сначала по его подсказке Барбаросса остался ни с чем, а Пеньон продолжил торчать шилом в известном месте у именитого корсара. Затем он сумел договорится о ливонском наследии, что позволяло скорей всего избежать той конфронтации с европейскими странами, в которую попал из-за Ливонской войны царь Иван IV Грозный. А после практически закрыл вопрос и по разделу сфер влияния в Новом свете.

 Тут, правда, большую помощь оказали сами испанцы. К 1520-м годам ими уже были окончательно отработаны и введены в правило торговые пути в Америку. Корабль из Кадиса спускался до Канарских островов, далее его подхватывали пассаты и приводили в район Вест-Индии. Обратный путь начинался с Кубы, из Гаваны. Корабль проходил пролив между Флоридой и Кубой, поднимался до точки в 23 градуса северной широты, где его подхватывал обратный пассат, который минуя Бермуды и Азоры приводил его прямехонько к мысу Сент-Винсент. Оставалось только спуститься вдоль побережья на юг — и ты в Кадисе! Таким образом, земли выше 36 градуса северной широты угрозой для морского пути уже как бы не являлись и испанцев интересовали мало.

 Кроме того, поскольку свой интерес на север Нового Света в этот раз заявили несколько раньше, чем в иной истории, то испанцы всё же организовали туда несколько экспедиций, для изучения ситуации на местах. Одна из них, кстати, попутно "разобралась" и с португальской факторией возле Ньюфаундленда. Так вот, согласно отчётам капитанов, места те не имели никакого золота и серебра, зато население, в отличие от атцеков и инков — сплошь голожопые дикари, не знающие что такое государство и не имеющие никакого упорядоченного общества, которое в случае колонизации придется создавать с нуля. А это, как известно, приведёт к жесткой конфронтации, как это случилось на Канарских островах и другим проблемам. В то время как в испанской зоне имелось многочисленное туземное население, которое уже было научено ходить строем и работать на власть предержащих, так что задачей испанцев оставалось лишь заменить властную верхушку на себя, а туземцы как работали, так и пусть продолжают, ибо "проблемы индейцев шерифа не интересуют".

 А раз так, то держаться за бедные земли, полные не знающих цивилизации дикарей, в Толедо посчитали делом излишне затратным и раз восточному владыке хочется повесить на себя подобный геморрой, то пусть так и будет. Условную границу провели по 35 градусу, что Андрея не очень устроило, но он смолчал. Ему бы и это переварить, а об остальном пусть уж потомки думают. Главное — успеть колонизировать побережье, чтобы лишить англичан, да и французов любой возможности зацепиться за Новый Свет. Пусть уж лучше в Вест-Индии с испанцами за место под солнцем бодаются.

 От Америки мысль, вильнув невообразимым образом, вернулась в Европу. Здесь изменений было тоже достаточно. Один разгром Ганзы (о котором в Любеке ещё не догадывались, считая, что это всего лишь временный кризис) буквально перекроил политическую карту, торговые и финансовые потоки. И вот тут-то князь и обнаружил весьма непонравившуюся ему тенденцию.

 Начиная со школьной скамьи, он привык, что средневековый город — это символ прогресса, зародыш светлого буржуазного будущего и всё такое прочее. А вот феодалы — воплощение регресса и реакции. И если загнать ганзейские города обратно под феодалов, то их развитие будет остановлено. Увы, действительность оказалась совсем не такой.

 Все эти пресловутые городские вольности и свободы оказались ничем иным, как символом торжества частного интереса над общим благом. И город, городская коммуна отнюдь не собирается жертвовать хоть малой частицей этих свобод ради общего дела и блага. И потому Новгород, будучи самой развитой, самой богатой частью распавшейся Руси, так ничего и не создал за время своего самостийства, зато потерял при этом очень много и в конце концов был поглощён более прогрессивным обществом. Потому что все эти князья на поверку и оказались носителями прогресса. Носителями поневоле. Ибо князь, как правитель отдельной земли, если хотел жить и править долго и счастливо, должен был выработать широкий политический кругозор, подняться над идиотизмом средневековой обыденности, озаботится множеством административных, фискальных, военных, судебных и иных проблем, создать и развивать соответствующую промышленность (вспомним хотя бы Пушечную избу в Москве) — одним словом, его успех как политика определялся его способностью заглянуть за горизонт, узреть границы общего дела и общего блага, поднявшись над частным интересом. Кто этого не смог — тот сошёл с исторической арены, уступив место более прогрессивному сопернику. И традиционные вольности такому правителю только мешали, почему он и будет непрестанно с ними бороться, потому как для него Город мастеров — всего лишь полезный ресурс в борьбе за место под солнцем.

 То есть любой город, не подчинённый местной власти, является своеобразным тормозом в развитии, не дающим правителю столь необходимый ему ресурс. Оплотом консерватизма, как бы удивительно это не звучало. И своим поведением тянущий окрестные земли в регресс. Не напрямую, типа от плуга к мотыге, а опосредованно. Возьмём опять же Новгород. Его промышленность, флот и армия были самыми современными на Руси. Но став вольным, город-республика потерял Финляндию, устье Узьервы, где вырос шведский Выборг, и чуть не потерял устье Невы. Его флот, некогда сильнейший на Балтике, сгнил, а в конце отсталая, созданная по средневековым лекалам армия встретилась с дворянскими полками "нового строя" Москвы и закономерно проиграла. Потому что городской патрициат — новгородские бояре — не желали делиться частным ради общественного. "300 золотых поясов" могут иметь разные мнения внутри себя. Совершенно противоположные. И для этого им нужен был арбитр, которым в той же Англии и Франции выступал король. И у которого был долгосрочный план, а потому он склонялся к мнению той партии, что позволяла реализовать именно его намерения. Как показала История, посадник, выбранный из своих, с этой задачей не справился.

 И вот он сам помог двум герцогам получить столь вожделенный ресурс в их полное управление. В результате герцог Мекленбургский занялся выгодным для развития его земель каналом на много раньше, чем в иной истории, а герцог Померанский смог наполнить вечно пустующую казну, начав благоустройство своих земель. Счастье ещё, что видел он себя не торгово-промышленным гигантом, а сельскохозяйственным воротилой. И все его усилия были направленны на увеличение сельхозугодий и количества собранного зерна. Но, видимо, в будущем, влезая в европейские разборки, стоит по-иному рассматривать обыденные в общем-то, вещи. А то так вырастишь объединённую Германию себе на погибель, как это умудрились сделать поляки. А оно ему надо?

* * *

*

 — Ты ведёшь опасные разговоры, сестра.

 Тимофей Семёнов, сын Луки Семёнова, остановился возле пышного куста сирени и с неподдельным ужасом в глазах взирал на родную сестру. Ибо понимал, что услышь кто их разговор, и не сносить им головы. Казнить, может и не казнят, но опалы не избежать уж точно. Та же, присев на скамеечку, специально поставленную тут, в тени деревьев, смотрела на брата чистым взором, словно и не вела до того крамольные речи.

 Выйдя замуж, Варвара не заперлась в своей светёлке, как большинство знатных женщин на Руси, да и большая часть её подруг, а вела довольно бойкую деловую жизнь. Началось всё ещё в первый год замужества, когда она, совершенно случайно, надо сказать, попыталась вмешаться в опыты мужа по сельскому хозяйству. Ну как попыталась: видела, как пашут в отцовой деревеньке, вот и подумала, что местные мужики что-то напутали, и хотела по-хозяйски их отчитать. А оказалось, что крестьяне тут были ни при чём, и что это её муж иноземное новшество отрабатывал. Ох и испугалась она тогда, а князь не то чтобы не наорал, как подруги жаловались, что мол, вечно муж ворчит: "волос длинный — ум короткий, так куды ты баба лезешь", а даже не посмеялся над её глупостью. Муж вообще во многом от других отличался, так что Варвара только и успевала бога славить, что такого суженого дал. Хотя к скоромним ночным ласкам долго привыкала. Зато быть полезной в делах не только домашних ей весьма льстило. Да и общее дело, как известно, сближает. Может оттого и жили до сих пор, словно юные влюблённые, хотя и ведала, что есть у мужа полюбовница. Донесли люди "добрые". Какая-то немка, в землях закатных. Но, пусть её. Чай не девка дворовая, что рядом с хозяйкой живёт, как у многих в семьях случалось. Чего только не наслушалась она про чужой быт, когда подруги в гости приезжали. У них же с Андреем всё по-другому было. И она для него не только матерью наследников была, да хозяйкой, что быт домашний обустраивала, а соратницей. Потому и училась многому. Муж даже шутил, что она профессором могла бы стать, если б женщин на Руси, как у древних эллинов, в учёные брали. Но при этом женой гордился и планами своими с ней делился. Скорей всего не всеми, тут Варвара не обольщалась, но многими.

 Вот и этот разговор тоже не из пустоты возник.

 Тимоша, вымахавший за последние годы словно каланча, ещё до смерти отца был взят в подъячие Большого дворца и нынче строил свою собственную карьеру. Впрочем, учитывая, кем были его родственники, мало кто в дьяческой среде сомневался, что отрок надолго останется в тени. Это в иной истории он после кончины Луки стал мало кому интересен, нынче же и без отца виделся перспективным молодцем и завидным женихом. Впрочем, последнее было недолгим, ведь уже прошлой осенью окрутили его на племяннице новоявленного дьяка Тараканова. Племянница, конечно, была из боковой ветви именитых новгородских купцов, но Владимир Тараканов за ради неё расстарался, и приданное дал такое, что у многих жгучую зависть вызвало. Да и сама юница вовсе не "стервой фригидной", как муж иногда выражается, (знать бы ещё, что это такое), оказалась. В общем, повезло парню. Сам отцом скоро станет. Из подъячих в дьяки перевели. С повышением оклада. И тут этот разговор с сестрой.

 — Что крамольного в словах моих? Разве государь не убелён сединами? Или разве государи не покидают сей мир, как и другие люди? Всем свой срок отмерян.

 — Вот это и есть крамола, — быстро пробормотал Тимофей, воровато оглядываясь. Но они в саду были одни, Варвара специально всех слуг по делам разогнала. И в беседку под сирень они неспроста дошли.

 — Глупость это, Тимоша, — ласково ответила Варвара. — Крамола, это когда хотят государю годы укоротить, а мы только за то, чтобы жил он и здравствовал как можно дольше. Но при этом и про будущее думать надобно...

 — У государя нет наследника, — прервал сестру брат.

 — Зато у государя есть наследница. И царица, готовая опекать её до замужества. А братья государя тоже не молоды и наследников у них тоже нет.

 — У Андрея Старицкого жена на сносях.

 — А признает ли Юрий обход старшинства?

 — На то воля государя.

 — Разве мало в прошлом бывало, когда волю усопшего коверкали в угоду страстям живущих? А потому, когда свершится неизбежное, царицу должны поддержать лучшие люди. И не думай, что коль ты чернильная душа, то и голос твой слаб. Как говорит мой муж, дьяки — это огромная сила. Вся бюрократия на них. Это ведь они получают бумаги, пишут бумаги, раскладывают бумаги и подают бумаги на подпись. А бумаги управляют Русью.

 Тимофей, услыхав последние слова, только хмыкнул, но возражать сестре не стал. Ибо сам уже по должности дорос до того, что стал разбирать поступающую почту и определять, что нести своему начальнику в первую очередь, а что и придержать можно. Так что в чём-то был со словами зятя согласен. А Варвара между тем продолжила:

 — Если дьяки поддержат государыню, это даст ей шанс. Конечно, вы будите не единственной силой, на которую она обопрется. Но и не долей малой при этом.

 — Стране всё равно нужен будет государь, — пожал плечами Тимофей, хорошо слышавший разговоры, что ходили по коридорам дворца.

 — Разумеется. И кто-то из Рюриковичей обязательно станет её мужем.

 — Кто-то? — хитро прищурился брат. — Уж не на племянника ли ты намекаешь?

 — А если и так? Ты разве, Тимоша, не хотел бы стать родичем царя?

 — Экхм, — на последних словах сестры молодой дьяк закашлялся. От неожиданности. И как-то по-новому взглянул на Варвару.

 — А ты и впрямь сильно изменилась, сестрёнка.

 — Только сейчас и заметил, братик?

 — Нет, но... да, чёрт возьми. По-настоящему только сейчас.

 — И как?

 — Не знаю, что и сказать. А если государыня ещё успеет родить сына?

 — С тем пылом, что есть у моего мужа я ещё не одну дочь родить смогу, — усмехнулась молодая женщина. — Но, если у царицы не будет своей опоры при дворе, повлиять на выбор невесты будет практически невозможно.

 Тимофей застыл, словно соляной столп и только барабанная дробь пальцев по деревянному столбу беседки показывал, что он не заснул. Наконец он на что-то решился:

 — Я услышал тебя, сестрица. Но дело сие не простое. Торопливости и многогласия не любящее.

 — Так я тебя и не тороплю, братик, — согласно кивнула Варвара, вставая со скамейки. — Только всё же не тяни долго, чай государь далеко не молод...

* * *

*

 Хмурое небо низко висело над землёй, готовое вот-вот пролиться холодным дождём. Одинокий путник, закутавшись в плащ, из-под которого выглядывал кончик ножен, медленно передвигался верхом на великолепном иноходце по раскисшей от влаги дороге с интересом разглядывая двигавшихся навстречу людей. Времена наступали тревожные, османская армия всё ближе подбиралась к Вене, и из австрийской столицы начался постепенный исход тех, кто не верил в победу.

 Степан Волков, или, как значилось в его документах, Штефан фон Вольф, наёмник, возведённый в рыцари самим герцогом Померанским, прибыл в Австрию не по своей воле. Но стезя лазутчика такова, что иной раз приходится совать голову и в пасть льва. Лично сам парень был уверен, что Вена разделит участь тех столиц, которым угрожали османы, однако князь Барбашин, которому и служил нынче бывший послужилец Стёпка, отчего-то считал иначе. И спешил воспользоваться ситуацией. В результате Степан и его команда прибыли в столицу эрцгерцога с довольно крупной суммой и чётким заданием, и принялись скупать дома и имущество тех, кто так же, как и Степан, не верил в возможность эрцгерцога удержать город. Правда, к чести венцев, таких в городе оказалось не так и много, большая же часть горожан собиралась драться до конца. Своего или вражеского. Так что всё, что удалось русским приобрести за относительно приемлемую цену, это лишь один особняк в центре и пару домов ближе к окраинам. Но для первого этапа создания резидентуры подобного было более чем достаточно.