А затем как-то сами собой мысли Сергея соскользнули на выставившего его за дверь старого холуя. Парень вдруг явственно представил, как сжимает в руках эту складчатую, будто у черепахи, шею. Как с приглушёнными хрипами из дергающегося тела вытекает пересидевшая в нём все сроки поганая душонка. Как вываливается из побелевшего от ужаса рта синий распухший язык...
Нет, стоп! Притормозив у окна на лестничной клетке, парень вытащил из кармана плоскую бутылочку-фляжку. И два коротких, обжигающих горло глотка вернули его разум из манящей, затягивающей в себя бездны. "Как и всегда после дела, — мысленно усмехнулся он. — Трудно вовремя переключиться!"
Дорожка, попетляв между деревьями, вывела Сергея Хромова к берегу небольшого пруда, прямо под палящие лучи летнего солнца. Здесь парень остановился, закрыл глаза и замер, пытаясь поймать мимолётные ускользающие ощущения. И в какой-то миг ему показалось, что зной струится уже не только с неба. Им пышет стена успевшей нагреться беседки, его источает бетонный настил площадки для игр, им напитана истёртая ногами асфальтовая дорожка, и даже грязно-зелёная вода, как кажется Сергею — тоже добавляет свою лепту. Возможно потому, что со стороны пруда сюда доносится удушающий запах влажной плесени с примесью древесно-травяной гнили.
Неужели есть прогресс? Хорошо бы! А то ведь они с учителем больше года на одном на месте топчутся. И уже начинает казаться, что целую вечность...
* * *
— Ты чего в такую рань заявился? — с притворным недовольством и затаённой надеждой в голосе ворчит Павел Германович. — Подождать не мог?
— Извините, учитель! Мне показалось, что... — Сергей многозначительно замолчал.
— Ладно, пошли в кабинет! Семён, ты нам больше не нужен.
Слуга поклонился и отошел в сторону. Сергей занял его место за спиной Рубикса и покатил инвалидное кресло Павла Германовича в "святая святых" этой громадной квартиры, в то место, куда слугам и обычным посетителям входить было категорически запрещено — в рабочий кабинет хозяина.
Впрочем, кабинетом оно только называлось. Это было огромное, площадью больше ста квадратных метров, помещение, каждый из углов которого словно концентрировал инструменты и атрибутику одного из хозяйских увлечений. В зависимости от направления взгляда посетителя, оно могло показаться и тренажёрным залом спортсмена, и мастерской писателя, и историко-археологической библиотекой, и даже — лабораторией алхимика.
На стенах и квадратных колоннах в несколько рядов располагались репродукции картин, фотографии глиняных и деревянных табличек, берестяных грамот и папирусов. На свободных местах полосами, а то и целыми простынями, висели скреплённые степлером сканы страниц старинных манускриптов. Кое-где прямо на обоях были чёрным и красным цветом нарисованы сансары и пентаграммы, германские руны и китайские иероглифы.
Из картин Сергей помнил только "Чёрный квадрат", "Чёрную сотню" и "Чёрный передел", среди табличек узнавал лишь шумерские, а большая часть остальной коллекции сливалась перед его глазами в единое пугающе-неясное целое, категорически отказываясь разделяться на понятные и легко идентифицируемые составляющие. Такими же чужими казались ему и большинство украшавших обои таинственных символов.
В научном оборудовании парень понимал ещё меньше, а потому уютно чувствовал себя только среди тренажёров спортивного уголка, да рядом с массивным рабочим столом, за которым они с Павлом Германовичем устраивали совещания, а иногда и просто беседовали "за жизнь".
Стол этот устрашающими размерами напоминал вставшего на колени слона. Старинный, в чём-то даже архаичный, дубово-кожаный верх гиганта скрывал вполне современную электронную начинку. Благодаря ей хозяин, не покидая удобного кресла, легкими движениями пальцев мог управлять практически всеми электронными и механическими устройствами.
Был у стола и ещё один секрет: при нажатии определённой комбинации клавиш из правой ножки выдвигался искусно скрытый пластиковый контейнер, и прямо в руку сидящего в хозяйском кресле человека утыкалась рукоять полностью снаряжённого Глока-19. Причём, патрон уже был в стволе, оставалось лишь снять пистолет с предохранителя.
Пощёлкав клавишами ноутбука, Павел Германович дождался, пока автоматика наглухо закроет шторы, создав в комнате тёмно-серый сумрак.
— Ну, пробуй! — кивнул он гостю в сторону стоящих у стола весов. — О делах позже расскажешь. Вижу ведь — не терпится...
Сергей встал на платформу и затаил дыхание. Учитель щёлкнул последним тумблером, повернув до положения "вертикально" планки жалюзи. Во тьме теперь горело только табло на платформе.
— Девяносто семь кило, двести сорок семь граммов, — прочитал Павел Германович. — И ещё раз при свете.
Жалюзи уехали вверх. Шторы раздвинулись.
— А теперь девяносто семь четыреста двадцать четыре, — грустно произнёс Сергей. — Разрыв массы: сто семьдесят семь граммов. Практически то же, что и раньше. Значит, идея лишь казалась хорошей...
— А что хоть за мысль была?
— Вы новости ещё не смотрели?
— Погоди, сейчас! РБК хватит?
— Да, там уже должны появиться.
— Так, так... А вот: бандитская разборка на пустыре, двадцать семь трупов. Твои?
— Больше половины моих... — вздохнул устроившийся на гостевом стуле Сергей. — Четырнадцать или пятнадцать... И всё зря! А я-то считал, вот оно: зло, которое и не зло вовсе! Ведь, если подумать, город родной от бандитов подчистил, где ещё найти такое доброе дело, которое "руками зла"...
— Ладно, не переживай так! А знаешь — я ночью новый перевод формулы закончил... Хочешь, зачитаю?
Сергей устало кивнул. Формула. Это значит — в стихах. Опять в стихах, снова в стихах. Может, им стоит хоть раз взять за основу прозаический вариант, а не пытаться его зарифмовать. Впрочем, резоны учителя были ему понятны: замысел по условию Великого Автора должен укладываться в стихотворный размер, к тому же стихи лучше запоминаются...
— Зло возрастает в силе многократно,
Когда во Зле твоём не видно зла!
А дальше — вдохновенье скажет внятно,
Как совершают Чёрные Дела!
Лишь тот из вас через барьер пробьётся,
Крылами сильными пронзивши Тьмы предел...
Кто разумом пытливым доберётся
До наивысшей формы Чёрных Дел!
— Извините, учитель. Но... Это ведь уже седьмой вариант! И как же нам понять: какой — правильный?
— Ты думаешь, я знаю? Последовательный перевод с четырёх языков, три из которых давно и безнадёжно мертвы — сложнейшая задача! А братков этих ты зря покрошил. Прикинь: кто о них сейчас думает? Жёны, матери, детишки, ничего о папиной работе не знающие, да кореша по бандитской бригаде. А все они уверены, что ты совсем не доброе дело сотворил...
— Ну, а остальные?
— Большинству сограждан плевать, кто кого мочит! Лишь бы не их самих! Не забывай об этом...
— А жертвы беспредела? Их мысли — не в счёт?
— Да как же эти люди узнать могут, что покрошили именно их обидчиков? Фотографий к репортажу никто не прикладывал...
* * *
От квартиры Рубикса к своему дому Сергей шёл через парк. Напрямик тут больше часа — почти вдвое дольше, чем вкруговую на трамвае. Но, как всегда после совещания — хотелось проветриться и спокойно всё обдумать. А здесь было тихо и безлюдно. Утренние бегуны давно сменили костюмы и разбрелись по офисам. Собачники прогуляли и возвратили в душные квартиры любимых питомцев. Для пенсионеров же было ещё рановато.
Парень довольно быстро прошёл ту часть пути, где вдоль ровных асфальтовых дорожек разноцветными узорами пестрели цветочные клумбы, и углубился в "дикий" лесной массив, в котором сами собой, без участия человека, росли вперемешку сосны и берёзы, клёны и липы, а образованные ветром прогалины быстро заполнял вездесущий осинник. Упавшие сучья и поваленные ветром деревья регулярно убирали здесь только с главных, гравийных, дорожек. А большая часть сушняка лежала уже даже не годами — десятилетиями. Вместе с толстым слоем старой листвы это создавало не только в глубине леса, но и на разбегающихся частой сетью тропинках, пружинистый, потрескивающий под ногами при ходьбе слой.
За кустарниками тоже давно уже никто не следил. Они росли сами по себе, местами образовывая совершенно непролазные заросли сирени и рябины, орешника и черёмухи, боярышника и шиповника. Кое-где в центре этих чащоб можно было встретить небольшие полянки с кострищами, самодельными столами и сиденьями из деревянных колод, шлакоблоков и ящиков вокруг них. По вечерам эти своеобразные места отдыха до отказа забивала местная молодёжь. В такое время здесь негромко пели гитары, слышался звон стаканов и треск прогорающих углей.
Когда-то и он коротал тут летние вечера. Совсем недалеко отсюда сестра познакомила старшего брата с одноклассницей Верой. Так началось короткое счастье Сергея, закончившееся через год вечными муками.
Почему он оказался таким слепцом? Ведь, если подумать, в поведении этой голубоглазой шатенки хватало странного и подозрительного! Она всегда высказывала именно то мнение, которое парень считал правильным (а как же — консультировалась у его сестры Маши). Дважды под благовидным предлогом отказывалась регистрировать их с Сергеем близкие и, как ему казалось — безоблачные, отношения. Сначала заявила, что штамп в наше время совсем не важен, пока детишки по лавкам не запищали. Забеременев, сказала, потупив взгляд, что "с брюхом" под венец не пойдёт, стыдно ей, лучше уж после роддома...
А оттуда она исчезла вместе с дочкой, и одновременно с ними пропала из квартиры Маша. На следующий день он нашёл в мейле письмо от обеих. Вера с Машей писали ему, что они любят друг друга и всегда любили. Что теперь, когда у них общий ребёнок, девочка, близкая им обеим по крови, они — настоящая семья. Что они будут жить в другой стране, и чтобы он не пытался их найти, это всё равно бесполезно. А отцом ребёнка зарегистрирован другой человек, и он, Сергей, никому ничего не докажет...
Похотливые лесбосские сучки! От внезапно нахлынувшего гнева ему стало так жарко, что пришлось даже снять плащ.
— Ребята, отпустите! Я же вам ничего не сделала! — раздался справа тонкий девичий вопль.
— Так ведь и мы тебе — тоже, ха-ха. Пока... Вот сделаем, тогда и отпустим, гы-ы-ы...
— Я кричать буду. Я... Ой-й-й, только не убивайте!
— Да захлопнись же ты! Мать твою! Будешь послушной, поживёшь ещё... И неоднократно... М-м-мля, а титьки — ничего... Гы-ы-ы...
"Развлекаются пацаны, — решил Сергей, равнодушно скользнув взглядом по чуть шевелящимся кустам орешника. — Наверное, нож телке показали, чтобы заткнулась..."
Он сделал ещё пару шагов и остановился.
В голове вдруг зазвучал торжественный и вдохновенный голос Павла Германовича:
"Зло возрастает в силе многократно,
Когда во Зле твоём не видно зла!"
— Не видно зла... — пробормотал парень. — Ну, конечно! Как же я раньше не допетрил?! Идиот!
И Сергей вихрем сорвался с места! Только бы не опоздать! Когда ещё представится такой случай? Только бы...
Он прибежал вовремя! Троица малолетних бандитов успела лишь порвать на девчонке одежду. Ужас в её глазах был так силён, что Сергей на миг совершенно искренне возмутился тем, что творили подонки. К счастью, до полной победы им было далеко — хрупкая на вид девица сопротивлялась молча, но яростно.
— Э-э-эй, мальчики! — привлек к себе внимание Сергей. — Оставили бы вы девушку в покое...
— Вали отсюда, козёл! — ответил ему тот, что держал в руке устрашающего вида примитивную выкидуху. — Пока на перо не посадили...
Сергей усмехнулся. Теперь ритуал соблюдён. С его силой и уровнем подготовки шансов на выживание у ребят не было. Но для девчонки это должно оставаться тайной. Поэтому он слегка поиграл с мальчишками — не сразу сломал позвонки первому, хотя возможность была просто сказочная, а дождался, пока они навалятся всей толпой, и только тогда "срубил" ребром ладони его цыплячью шею. Второго Сергей убил почти сразу за первым, коротким ударом в грудину остановив сердце. Оставшийся в одиночестве третий продолжал нелепо размахивать выкидухой, даже не подозревая, что его друзья уже никогда не поднимутся. Пятью секундами позже, напоровшись с помощью Сергея на собственный нож, малолетний бандит так и умер в неведении...
— Ой-й-й. Что это с ним! — Сергей постарался придать голосу и лицу как можно более испуганное выражение. — Меня же теперь посадят!
Он поднял с земли и бросил закрывающейся руками девушке оброненный в драке плащ.
— Одевайтесь и бежим быстрее! Вдруг эти здесь не одни!
Сергей озирался по сторонам и, приложив ладонь к уху, старательно делал вид, что прислушивается.
— Спасибо... — всхлипнула закутавшаяся в его плащ незнакомка. — Я уже готова.
— А вы далеко живете, девушка? Понимаете, это мой единственный плащ...
— Нет, — сквозь слёзы улыбнулась она. — Второй дом от парка. Минут пять, если быстрым шагом.
* * *
Четверть часа спустя они пили чай на кухне у Светы, которая успела сменить плащ Сергея на атласный розовый халатик. Девушка, выглядевшая значительно симпатичнее без размазанных по щекам остатков макияжа, настолько успокоилась, что обратила внимание, как сильно у её спасителя "сгорела" на солнце шея, и предложила смазать появившуюся красноту заживляющим ожоги кремом. Парень покорно крутнулся на табурете и склонил голову.
— Ну, вот. Теперь гораздо лучше... Можешь поворачиваться.
Сергей так и сделал. Затем, после того, как Света закончила массировать кожу, слегка коснулся шеи ладонью.
— Ты просто кудесница! — сказал он, пожимая её руку; а потом поднёс пахнущую кремом изящную узкую кисть к губам и поцеловал. — Спасибо!
Сергей был действительно благодарен этой девочке: ещё бы, когда снаружи тебя жжёт солнце, внутри — растет Тьма. Сколько же искренности в её мыслях, если они обладают такой силой?! Ведь только она считает добром сотворённое им зло...
А Света уже хотела ответить: "Что ты? Не за что, тебе спасибо!", но не смогла. Потому что в этот момент их взгляды встретились. И девушка увидела в глазах парня что-то непривычное для себя, что-то такое, отчего вдруг явственно почувствовала, как прилипли к телу шёлковые трусики, а лифчик стал страшно тугим и неудобным. Светлане показалось, что Сергей всё это тоже понял. И она поспешно отвернула от парня вспыхнувшее жаром лицо.
Молодой девушке, всегда считавшей себя не слишком привлекательной, не имеющей опыта в общении с мужчинами, всё это было внове. Того, что сейчас вот-вот могло произойти между ней и этим красивым незнакомым парнем, она одновременно и хотела, и боялась.
Сергей замер, понимая, что любое движение может всё испортить. Он только продолжал гладить и целовать её руку, оставив за Светой право решать. А она всё медлила — не знала... Пока не почувствовала, как само собой отзывается на ласки её молодое тело.
И всё же вначале она была скованной и зажатой. Подростковые комплексы и девичьи страхи оставались ещё слишком сильны, и к тому же — она никак не могла забыть о собственном неведении; о том, что не только чувствует, но наверняка и ведёт себя неловко... Та смелость, которая понадобилась ей, чтобы намекнуть на эту неискушённость человеку, ещё час назад совершенно незнакомому, намного превзошла по силе отвагу, что позволяла отбиваться в парке от бандитов.
