Канун трагедии А.О. Чубарьян

В телеграмме от 20 октября Суриц писал: в местной печати "перерыв в переговорах расценивается как поражение Герма­нии, а не СССР; выражается надежда, что соглашение между СССР и Турцией будет достигнуто. Делались даже намеки, что СССР не очень огорчен отклонением Турцией его предложе­ний, выдвинутых им лишь в порядке лояльности к Германии"66.

В следующей телеграмме от 21 октября Суриц информиро­вал, что перерыв в советско-турецких переговорах вызвал двойственные настроения: радость, что Москве не удалось сор­вать или ослабить пакт между Францией и Турцией, и огорче­ние тем, что не заключен аналогичный пакт между СССР и Тур­цией. Рекомендовано всячески избегать задевать СССР. Вчера на конференции представителей печати молодой Бонкур дал такую директиву от министерства иностранных дел: говорите о провале немцев, но ни звука в этой связи об СССР67.

Тем временем в Анкаре продолжались встречи советского посла с турецкими властями, на которых происходил обмен мнениями и выяснение отношений68. Но 28 октября последова­ла грозная телеграмма Молотова: "Продолжение хождений к Сараджоглу не имеет смысла. Не стоит также посещать Иненю, если он сам не попросит к себе. Мы не нуждаемся в пакте о вза­имопомощи с Турцией"69.

Получив столь ясные инструкции, Терентьев начал активно информировать Москву в пространных телеграммах об антисо­ветских настроениях в Турции, о том, что турецкие руководи­тели, включая президента и министра иностранных дел, уже давно действуют по указке Англии и Франции. Словом, он ри­совал мрачные картины и перспективы советско-турецких от­ношений70.

Наконец, дважды, в ноябре и декабре, к турецкой теме воз­вращались в Москве в связи с советско-германскими отноше­ниями. 26 ноября во время беседы Молотова с Шуленбургом немецкий посол спросил, "не имели ли места какие-нибудь раз­говоры с турками, которые дали повод для ложных сообщений в печати71. Молотов ответил, что никаких разговоров с турками не было, при этом добавил: "Вначале наш полпред, вернувшись в Турцию, имел несколько бесед с Сараджоглу, повторял наши старые формулы, но вскоре и эти беседы были по указанию Наркоминдела прекращены72.

17 декабря во время очередной встречи Молотова и Шулен­бурга немецкий посол затрагивал тему о возможности совет­ского движения в Афганистан, о свержении там правительства и создании базы для нападения на Индию. Как известно, Моск­ва отклонила этот план, ссылаясь на необходимость тщатель­ной и длительной подготовки к таким делам. Неожиданно Молотов заявил буквально следующее: "... хотелось бы знать, имеет ли германское правительство все эти данные, тем более что у германского правительства уже была один раз неправиль­ная информация, касающаяся Турции, когда оно заявляло, что достаточно, чтобы СССР только указал Турции на невыгоду ее соглашения с Англией и Францией — как та откажется от это­го соглашения... Я не делаю упрека германскому правительст­ву, так как мы действовали не только на основании Вашей ин­формации, но и на основании своей информации, тем не менее мне это вспоминается"73.

Итак, Молотов расставил последние акценты и в какой-то мере прояснил всю ситуацию. В принципе договор с Турцией не представлял в тот момент нечто исключительно важное для Советского Союза. Главное состояло в том, что все перипетии вокруг договора должны были ответить на вопрос о степени до­говоренностей СССР с Германией и ее отношений с Англией и Францией. Договор с Турцией, видимо, помог бы советскому руководству несколько дистанцироваться от Германии и осла­бить впечатление о их взаимозависимости перед всем миром. Но в то же время подписание этого договора не было изолиро­ванным шагом, он шел бы в неразрывной связке с Тройствен­ным пактом. И подписание советско-турецкого договора, при­чем публичное, было бы очевидным жестом в сторону Англии и Франции, чего в Москве всячески старались избегать. Крем­левские лидеры, как мы знаем, поддерживали контакты с Анг­лией и Францией, но делали это весьма закрыто и в ограничен­ных масштабах, особенно относительно Франции.

В то же время был, конечно, большой соблазн для Сталина закрепить советские позиции на южных границах, в районе Черноморских проливов и на Балканах. Видимо, Германии при­шлось бы проглотить возможное подписание договора СССР и Турции, но в Москве начали трудные переговоры с Финлянди­ей, только что были подписаны договора со странами Прибал­тики и т.п. И во всем этом советские лидеры нуждались в поддержке Германии. Кроме того, опыт прошлого продолжал вы­зывать недоверие в Москве к "обещаниям" Англии и Франции.

Все это в совокупности и предопределило тот образ дейст­вий, который выбрали в Москве. Но из приведенной беседы Молотова с германским послом становится очевидным и то, что в Москве сделали тактическую ошибку, положившись на мне­ния и советы Риббентропа и других германских дипломатов. Именно этим, очевидно, объясняются явно противоречивые ша­ги советских лидеров, полагавших (по мнению в Берлине), что

Турция не решится подписать договор с Англией и Францией в результате энергичного нажима Советского Союза. Продолже­ние переговоров с Турцией и более гибкая позиция на них, веро­ятно, позволили бы Москве вести дальше сложные маневры.

В Москве недооценивали стратегические интересы Герма­нии на Балканах. Уже скоро советскому руководству пришлось думать о противодействии германскому проникновению в этот регион.

Существенное влияние на проблемы вокруг Турции оказы­вала и позиция англо-французского блока и особенно Фран­ции. Турецкому руководству были поставлены довольно жест­кие условия с отказом согласиться на любые изменения в под­готовленном Тройственном договоре. Тем самым уменьшались тактические возможности Турции на переговорах с Москвой. Французские лидеры не верили в искренность советских наме­рений и опасались, что СССР использует ситуацию, чтобы за­крепиться в районе Средиземного и Черного морей, открывая путь на Балканы и к тому же прокладывая дорогу в этот регион и для Германии.

Политика Англии была несколько более сбалансированной. Британские лидеры хотели использовать советско-турецкие переговоры для своей большой игры в Европе, считая возмож­ным пойти на большие уступки Москве в целях противодейст­вия Германии. К этому призывали в Лондоне ряд политических и общественных деятелей, группирующихся вокруг Черчилля. Но и для Англии район Турции и Проливов были путем к бри­танским владениям на Среднем и Ближнем Востоке и в Индии. И английский истеблишмент стремился противодействовать проникновению в тот регион и Германии, и Советского Союза. Английская политическая элита видела свою главную цель в ос­лаблении советско-германского сотрудничества, а интересы СССР в этом регионе мало учитывались в Лондоне.

Необходимо иметь в виду и роль Италии. Союзники (Англия и Франция) проводили сложные маневры для ее нейтрализации и ослабления связей с Германией. Они полагали, что заключение Тройственного пакта будет способствовать этим целям.

В истории дипломатической игры вокруг Турции ее участ­ники следовали своим интересам. Во всей этой сложной ситуа­ции в первые месяцы после начала Второй мировой войны и за­ключения советско-германского пакта действовали многие противоречивые тенденции и факторы. Давление Германии, неуступчивость Англии и Франции, метания Турции и нежела­ние СССР хотя бы несколько модифицировать свой курс — все это затруднило для советских лидеров осуществление каких— либо более решительных и самостоятельных действий в отно­шении Турции в конце 1939 г.

Документы внешней политики. Т. XXII: 1939 год: В 2 кн. М.г 1992. Кн. 2. С. 544. Примечание 108 (Далее: ДВП).

Там же. С. 503. Приложение 143.

Ministere des Affaires fitrangeres. Documents diplomatiques frangais. Bruxelles, 2004. P. 2 (Далее: DDF).

4ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 12.

См.: DDF. P. 2.

Ibid.

ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 26.

Там же.

Там же. С. 29-31.

Там же. С. 36-37.

DDF. Р. 19.

Ibid. Р. 20.

ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 49-51.

Там же. С. 74-75.

Public Records Office. Cabinet 66. 1939. N 2. P. 1 — 10.

Ibid. P. 76.

Ibid. P. 77.

Ibid. P. 83-85.

Ibid. P. 149.

Ibid. P. 158.

Ibid. P. 159.

Ibid. P. 176.

Ibid. P. 177.

Ibid. P. 179.

Ibid.

Ibid. P. 206-207, 218-222.

Ibid. P. 254.

ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 611.

Там же. С. 614.

Там же. С. 148.

Там же. С. 149.

Там же.

Там же. С. 151.

Там же. С. 152.

Там же. С. 152-153.

Там же. С. 169.

DDF. Р. 291-293.

Ibid. Р. 306-307.

Ibid. Р. 308-311.

Ibid. Р. 322-324.

Ibid. Р. 324.

Ibid. Р. 327.

Ibid. Р. 328.

Ibid. Р. 334-335.

Ibid. Р. 360.

Ibid. Р. 361.

Ibid. Р. 364-365.

Ibid. Р. 367.

Ibid. P. 373.

ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 619. Примечание 238.

Там же. С. 170.

Там же. С. 190-192.

DDF. Р. 416-420.

Ibid. Р. 417.

Ibid. Р. 418.

Ibid. Р. 420.

Ibid. Р. 422.

Ibid. Р. 433-434.

Ibid. Р. 434-435.

Ibid. Р. 436.

Ibid. Р. 436-437.

Ibid. Р. 445-452. См. также: ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 625. Приме­чание 255.

DDF. Р. 502.

ДВП. Т. XXII. Кн. 2. С. 203.

Там же. С. 265, 269.

Там же. С. 205.

Там же. С. 207.

Там же. С. 224 — 226, 235 — 238.

Там же. С. 240. Ухудшение советско-турецких отношений ши­роко комментировалось. Так, итальянский посол в Анкаре сообщал в своем донесении в Рим 6 ноября: "Отношения между Россией и Тур­цией отныне характеризуются взаимным и прогрессирующим недо­верием" (Там же. С. 626. Примечание 259).

Там же. С. 263 — 270, 373 — 380.

Речь шла, видимо, о резких статьях в Турции и в мировой печа­ти, в которых срыв переговоров в Москве объяснялся давлением Гер­мании и последствиями советско-германского пакта.

Там же. С. 337.

Там же. С. 420.

Советско-финская война

С

толь недолгое и сравнительно безболезненное решение вопроса о договорах со странами Прибалтики породило у советских лидеров настроение быстро осуществить свои планы и в отношении Финляндии. Но события пошли совершенно по иному пути и вызвали острый политический и военный кризис, привели к обострению международных позиций Советского Союза и в итоге к длительной войне.

Для Советского Союза ситуация вокруг Финляндии была тесно связана с проблемой безопасности СССР, особенно если учесть, что от нее до Ленинграда было всего 32 км. Руководство СССР постоянно беспокоила активность Германии в этой стра­не, а также тесные связи финской элиты с Великобританией и Францией. В Москве не забывали и о тех временах, когда Фин­ляндия входила в состав Российской империи. Дискуссии с финскими политическими деятелями активно велись еще в 1938 г. и летом 1939 г. Так, 14 апреля 1938 г. резидент советской разведки, сотрудник советского посольства Б.Н. Ярцев (Рыб­кин) имел встречу с министром иностранных дел Финляндии Р. Холсти, во время которой передал от высшего руководства Советского Союза желание улучшить советско-финские отно­шения1. В Москве Б.Н. Ярцев мотивировал это тем, что Герма­ния планирует напасть на Советский Союз, для чего намерена использовать финскую территорию. В этом случае Красная Ар­мия будет вынуждена вступить в пределы Финляндии для отпо­ра немецким войскам. Но ситуация сложится по-иному, если Финляндия будет готова сопротивляться германскому вторже­нию, и СССР предлагает ей всю возможную военную и эконо­мическую помощь, гарантируя вывод своих войск сразу же по­сле войны. Главный смысл советских предложений состоял в том, чтобы убедить Финляндию пойти на более тесное сотруд­ничество с СССР.

В ответ Холсти сообщил, что финское правительство не ви­дит такой большой опасности для своей страны и при этом Финляндия полагается на свою приверженность скандинав­скому нейтралитету. Однако Ярцев настаивал на том, что «советское правительство должно иметь "гарантии", что Фин­ляндия не окажется на стороне Германии в случае войны». На вопрос, о каких гарантиях идет речь, Ярцев уклонился от подробностей, сказав лишь, что эти гарантии могут быть опре­делены на переговорах между двумя правительствами2.

Схожие идеи еще ранее высказывал и А. А. Жданов — глава коммунистов Ленинграда. «Если какие-либо малые страны, на­пример Финляндия, — говорил он, — будут вести себя враждебно по отношению к СССР, подстрекаемые более крупными стра­нами, и будут готовы предоставить свою территорию для агрес­сивных действий фашистских держав, то в длительной перспе­ктиве такие малые страны "были бы потеряны"»3.

В дальнейшем вопрос о "гарантиях" для СССР в отношении Финляндии и о возможном военном сотрудничестве двух стран неоднократно поднимался советскими представителями, в ча­стности в 1939 г. на летних англо-франко-советских перегово­рах в Москве. Но Финляндия по-прежнему рассчитывала на свой нейтральный статус, полагая также, что заключенный в 1934 г. пакт с СССР о ненападении сроком на 10 лет позволит ей сопротивляться возможному давлению.

Но уже осенью 1939 г. Сталин отреагировал на желание финнов придерживаться политики нейтралитета: "Я хочу по­нять, что вы в Финляндии хотели бы оставаться нейтральными, но я могу заверить вас, что это невозможно. Великие державы просто не позволят вам этого"4. Тогда же Жданов заявил: "Мы, жители Ленинграда, смотрим на мир через наши окна. Вокруг нас находятся малые страны, которые мечтают о больших де­лах... Мы не боимся этих малых стран... Мы достаточно сильны, чтобы открыть наше окно пошире и призвать нашу Красную Армию защищать нашу страну"5.

Значительную активность развивали в Хельсинки и пред­ставители Германии. Тогда, в 1938 и в 1939 гг. немецкий посол в Хельсинки В. фон Блюхер давал ясно понять, что сотрудничест­во Финляндии с Советским Союзом противоречит желаниям и намерениям Германии. Только Германия может оказать по­мощь Финляндии. По этой причине она должна быть заинтере­сована в сильной Германии6.

Теперь, хотя и в иной обстановке после подписания совет­ско-германского пакта, в Москве снова были готовы использо­вать в том числе и упомянутые прежние аргументы. Было ясно, что для финнов предстоят весьма трудные переговоры. По сек­ретному протоколу от 23 августа Финляндия, как известно, так­же была включена в сферу советских интересов. Составляя проекты договоров со странами Прибалтики, в Москве одно­временно готовили аналогичный проект договора с Финлян­дией7.

Советские лидеры, очевидно, должны были отдавать себе отчет в том, что в системе международных интересов западных государств положение Финляндии отличалось от стран При­балтики. Германия имела прочные и длительные отношения с финской политической и военной элитой. В планах англо­французского блока Финляндия также занимала значительно бблыпее место, чем Прибалтийские государства.