Интересно, что военные действия против Мещеры не воспринимались великим князем Василием III как действия против подвластной, входящей в юрисдикцию Москвы территории и не вызывали дипломатических протестов со стороны московского правителя, хотя и формально и фактически именно он являлся сюзереном данных земель.
Вышеприведенное откровенное заявление крымского хана говорит нам о том, что политическая элита Крыма смотрела на юрт в Мещере как на еще одно татарское владение, на которое определенные линии Джучидов имели потомственные права. Юрт был расположен на территории Московского государства, и великий князь имел власть над ним, однако в то же время он рассматривался как татарский юрт. А в крымских глазах он являлся потомственным владением Ширинов и их сюзерена — крымского хана. Действительно, этот московский юрт превратился для крымских феодалов в дом-вне-дома, в некую колонию, куда они приезжали на «опочив» и на более постоянное проживание и получали материальную поддержку и возможности военной службы со стороны Москвы. Этот татарский анклав, как и другие подобные «места», становился интегральной частью степной системы «юртов-уделов», точкой взаимосвязи татарского политического мира и Москвы.
По мере ухудшения отношений с Крымом в 1510-х гг. передача этих земель в руки врагов Крыма (после смены династии в Касимове на большеордынскую) означала лишение крымских кланов источников дохода. В то же время для Москвы оставить юрт в руках крымцев означало собственными руками создать «пятую колонну» на своей территории, особенно опасную в случае дальнейших военных действий. Мещерский Городок, расположенный на граничащих со Степью южных территориях, стал бы в таком случае клином, передовой базой для татарских рейдов на Московское государство, если бы он оказался в руках враждебных сил. Москва оказывалась в особо затруднительной ситуации, показывающей, насколько глубоко она была интегрирована в политическую систему Степи862.
Мещера как место контакта Москвы и Ногайской Орды
Ногайская Орда не занимала в позднезолотоордынском политическом пространстве того места, что принадлежало Крыму. Тем не менее она являлась одним из важнейших политических образований, сформировавшихся после распада Улуса Джучи. В отношении количества населения и, соответственно, военной мощи она периодически выходила на лидирующие позиции в татарском позднезолотоордынском мире. Поэтому неудивительно, что именно ногаи занимали второе после Крымского ханства место по влиянию на внешнеполитическую историю Мещерского юрта. Ногаи не считали, в отличие от хана Мухаммед-Гирея I бин Менгли-Гирея, Мещеру «своим юртом», но это не мешало представителям ногайской элиты постоянно перемещаться из Ногайской Орды в Мещеру и обратно.
Появление ногайской знати с подчиненными ей группами в Мещерском юрте можно датировать концом XѴ — началом XѴI вв.863 По-видимому, это событие было связано с активизацией Ногайской Орды в Поволжье начиная с 1480-х гг. Однако тогда ногаи прибывали в основном из Крыма864[191]. Но и позже ногаи продолжали различными путями проникать в Мещеру. Это подтверждает целый ряд данных. К примеру, в составе послания ногайского бия Саид-Ахмеда бин Мусы («Шейдяк») малолетнему Ивану IѴ Васильевичу содержались отрывки из письма некоего Ураз-Берди к своему сыну Есень-Берди, который жил у некоего князя Мунмыша в Мещере. Похоже, что он появился в Мещере после того, как попал в московский плен, захваченный касимовскими казаками, хотя великого князя и уверяли, что он «не воевати ходил, торговати»865.
Известно, что во второй половине XѴI в. к московскому государю неоднократно приходили на службу многие ногайские мирзы, причем зачастую они по нескольку раз возвращались обратно в Ногайскую Орду и вновь шли служить великому князю и царю866. В их числе были мирзы Махмуд бин Юсуф («Маметеи»), сын бывшего бия Ногайской Орды Юсуфа бин Мусы, Мустафа бин Тотай бин Саид-Ахмед («Мустофа»). Очевидно, в основном они сосредоточивались в Мещерском юрте у хана Шах-Али бин Шейх-Аулияра[192].
К примеру, ногайский бий Исмаил бин Муса в 1553 г. ссылается с Иваном IѴ по поводу «Елаир (Джалаир. — Б. Р.) Каибуллина княжово меншово брата Кошаидара», находившегося у астраханского хана Дервиша-Али бин Шейх-Хайдара; Исмаил ставит вопрос о его возвращении в Ногайскую Орду868.
В 1556 г. Исмаил опять обратился к Ивану IѴ с тем, чтобы тот отпустил к нему двух ногайских мирз — Семена (Семеней, Саин) из рода Катай («Китаи») и Кочмана, сына мирзы Чомаша869. Первый из них точно находился в Мещере: он служил у хана Шах-Али бин Шейх-Аулияра в 1562 г.870 В том же 1556 г. мирза Арслан бин Хаджи-Мухаммед из Ногайской Орды просил у Ивана IѴ, чтобы тот «пожаловал» его и прислал «Бахтеяра жонку стару, Девлетсалтаною зовут», жившую в селе Азеево (находилось в Мещере), «да в Цареве городке у Янгувата абыза Уста Бегишева дочь, Каршшзом зовут, жонка, и тое бы мне пожаловал»871. Очевидно, эти женщины были нагаянками872.
В 1559 г. Иван IѴ, приглашая к себе на службу пятерых ногайских мирз (братьев мирзы Арслана бин Хаджи-Мухаммеда) «со всеми своими людми», писал им: «…и похотите к себе нашего жалованья …и вы б поехали к нам». Он обещал им «место на украине в Мещере, где вам пригоже кочевати»873.
В 1560 г. Исмаил просил Ивана IѴ отпустить к себе «Асанак мирзину жену и з дочерью», которая находилась у хана Шах-Али. Эта просьба была выполнена874.
В 1562 г. ногайский бий сообщает Ивану IѴ, что «у Бекбулат царевича (т. е. в Мещере. — Б. Р.)» «паробок мои, Каракузом зовут, Хозягулов сын». «И ты бы его пожаловал, отпустил, не забыл бы еси», — добавлял он. Далее он отмечает, что к Ивану IѴ поехал сын мирзы Хаджи-Мухаммеда («Кошум») Султан-Гази (один из пятерых мирз, о которых говорилось выше под 1559 г.) и также просит отправить его в Ногайскую Орду — «и ты бы его ныне освободил»875.
В 1564 г. он опять обращается к Ивану IѴ с тем, чтобы тот разрешил уйти в Ногайскую Орду «Худаибагышеву брату Азию Утемишу, что у Шигалея царя»876.
В 1622 г. во дворе хана Арслана бин Али в Касимове воеводе показался подозрительным татарин, одетый в «ногайское платье». Из расспросов его выяснилось, что он в городе жил во дворе мирзы Ян-Мамет Джанаева. Дядя последнего — ногайский мирза Абдул Теникеев, жил также в Касимове. Мирза Ян-Мамет велел этому татарину, мать которого была жительницей Касимова, ехать со своим дядей в Астрахань, к «тетке Цареве», которая находилась «в Астраханских юртах за мирзою»877.
Многие владельцы Мещерского городка были женаты на ногайских княжнах878. Отсюда и сосредоточение во дворе ханов и султанов Мещерского юрта выходцев из Ногайской Орды.
Таким образом, из вышеприведенных примеров видно, что Мещера, или «Мещерский юрт», являлась неким политическим фронтиром между Ногайской Ордой и Московским государством, местом временного или постоянного сосредоточения ногайской знати на территории, входящей в юрисдикцию Москвы. Важно, что как в случае с Крымским ханством, так и в случае с Ногайской Ордой перемещения знати практически всегда, за редкими исключениями, согласовывались с верховным сюзереном Мещеры — московским великим князем.
Информация о постоянном приезде-отъезде татарской знати имеется касательно еще одного известного московского татарского анклава, Романова. Это лишний раз показывает, что Мещера была лишь моделью, на основе которой строились схемы взаимодействия между другими татарскими анклавами Московского государства и внешним татарским миром.
Как известно, в 1564 г. в Московию выехали братья Айдар (с отрядом в 50 человек) и Али, дети мирзы Кутума бин Шейх-Мухаммеда. Их поселили в Романове на Волге. Однако в 1576 г. бий Дин-Ахмед бин Исмаил просил Ивана IѴ их «…пожаловати …отпустити (обратно в Ногайскую Орду. — Б. Р.) с послом с… Баибагашем»879. Пожив около 12 лет в Московском государстве, ногаи собирались вернуться к себе на родину.
Излагая просьбу самого бия Дин-Ахмеда из его раннего письма в Москву, московский царь отвечал ногайскому правителю:
Да Козелеем зовут, родом словет кат, Баичурин аталыков сын, ездил в Казыев улус для свадебного дела. А ныне живет у Ил мирзы (выделено мной. — Б. Р.). А взяли его сюды тому годы с три и с четыре. И нам бы его к тебе отпустити с послом же твоим Баибагашем880.
Таким образом, некий ногай «Козелей», сын аталыка Байчуры, представитель клана Кат, уехал из Большой Ногайской Орды Дин-Ахмеда во враждебный ногайский лагерь мирзы Гази бин Урака («Казыев улус») для обустройства свадьбы своего родственника, наверное, сына или дочери. Оттуда он двинулся не обратно в Орду, а в Московское царство, к мирзе Элю бин Юсуфу в Романов, где он обретался «годы с три и с четыре». Пожив в Романове несколько лет, он вновь решил переместиться домой, в Ногайскую Орду.
Как видим, всепроникающего антагонизма не существовало ни между враждебными частями прежде единой Ногайской Орды (Большими ногаями и улусом Гази), ни между этими татарскими государствами и Москвой. Пунктом пересечения, неким политическим и культурным фронтиром здесь служил московский Романов.
Обмен людьми происходил также и между Казанским ханством и Мещерским юртом. Например, в Казани в 1533 г. отмечается «Кутлубулат, князь Городецкий»881. В «Казанской истории» говорится о приходе с ханом Шах-Али бин Шейх-Аулияром в Казань его «князей и мирз». Число этих князей и мирз, пришедших, по-видимому, со своими людьми, было немалым, так как в том же источнике сообщается об убийстве 5000 «варвар» Шах-Али (здесь, конечно, явное преувеличение) и его уходе в Касимов с «300 варвар, служащих ему»882. В 1546 г. вместе с Шах-Али в Казань пришли 100 его князей и мирз883.
Иногда татарские династы отъезжали непосредственно в Москву, минуя ее фронтирные зоны: при обострении отношений с Казанью в правление хана Али бин Ибрагима («Алегам») из Казани приехали некие улан Бахтияр и Мангуш884.
Многие косвенные данные источников показывают нам Касимов как совершенно исключительное, уникальное место. Его черты не были характерны ни для какого другого района Московского государства.
Касимов мог являться неким подобием лагеря по содержанию татарских пленных, захваченных при обороне московских «украйн»; там они могли дожидаться своей высылки на родину. В инструкции московскому представителю в Крыму Остане Андрееву (1518 г.) говорилось:
А нечто учнет говорити царь (крымский хан. — Б. Р.), или царевич, или князь которой: которые наши люди попали в руки на украйне великого князя людей, и князь великий их к нам о чем не прислал?.. И Остане говорити: которые люди попали в руки на украйне государя нашего людям, и тех людей государь наш не отпустил ни одного, а собрав их государь наш всех в одно место (выделено мной. — Б. Р.), да держит у себя готовых (к отправке в Крым. — Б. Р.). А как ож даст Бог поделается меж царя и государя нашего их болшее дело, и о тех людех тогды слово будет885.
Очень вероятно, что под «одним местом» мог подразумеваться Касимов886[193].
Не исключено, что некоторые пленные могли в дальнейшем испомещаться в Касимовском ханстве, становясь подданными касимовского хана и великого князя. Крымский хан Мухаммед-Гирей I писал Василию III в 1519 г.:
Да там к твоему порогу попал Мавкин сын Умар-мырза, да еще деи на очех у тебя не бывал, в опале ходит, и ты сам гораздо знаешь, здесе Агыш-князь им брат имается, и он нам о нем бьет челом, и много ушем нашим от него докуки. И ты б ныне меня для царя брата своего Умару-мырзе очи свои дал и ясаком его пожаловал (в Касимове? — Б. Р.), то бы нам от тебя от брата своего в великой минят и в великой дар, так бы еси ведал887.
Ногайский бий Саид-Ахмед бин Муса говорил через своего посла Кудояра Ивану IѴ в 1536 г.:
А государь бы, князь велики, приказал своим казакам Городецким, чтобы на государя нашего улусы не приходили и улусов бы не воевали. Зань же у нас животина, казна, лошади и овцы; и они у нас, приходя, лошади и овцы крадут и людей в полон емлют. И у них служат наша братья и дети, и жоны нашых добрых людей у них робят. И государь бы ныне тех людей, сыскав, велел нам отдати, а впередь бы приказал, чтоб нашых улусов не воевали888.
Как видим, пленные ногаи начинали проживать на территории Мещеры и «служить» касимовским татарам («и у них служат наша братья и дети…»), а женщины — работать на них («…жоны нашых добрых людей у них робят»). При этом московская сторона не особенно беспокоилась о своих подданных-касимовцах. Ногаям отвечали:
…которые казаки станут на ваши улусы приходити, и вы их имайте и вешайте (выделено мной. — Б. Р.)889.
На уровне повседневности в Касимове отмечаются «странности», также совершенно нехарактерные для других московских городов. Ногайские дела сообщают некоторые интересные детали о нем. В середине XѴI столетия в городе существовала работорговля. Так, человек одного ногайского мирзы «…купил был в Шигалеев Цареве городке (Касимове. — Б. Р.) девку», как писал в 1564 г. ногайский бий Дин-Ахмед бин Исмаил Ивану IѴ. Эту «девку» отобрал у него сын боярский, ссылаясь на то, что в пропускной грамоте ее имя не было записано. Иван IѴ обещал отыскать купленную «девку» и вернуть ее ногайскому правителю890.
В 1576 г. в грамоте от Ивана IѴ, посланной к ногайскому нураддину Урусу бин Исмаилу, говорилось:
Да летось посол твои Янтемир купил в Касимове две души полону и в Касимове Ярлагамышем зовут одного человека продал был, да подговорил его опять и оставил у себя. И нам бы его пожаловать — его отдати891.
Возвращаясь на макрополитический уровень, уровень правителей государств, можно добавить следующее. На внешнеполитической сцене Касимов имел как символическую, так и практическую ценность: назначение и выбор хана на его престол часто становились предметом дипломатических переговоров и однозначно влияли на отношения между Москвой и ее татарскими партнерами. Как было показано в главе 1, одним из важнейших вопросов для Москвы во второй половине XѴ — первой половине XѴI вв. было создание благоприятного баланса сил с татарскими государствами, образовавшимися после распада Золотой Орды. Касимов и его правители активно использовались в этой тонкой дипломатической игре.
