*— автор ничего не придумывает. Кому интересно — см. именной Указ Императрицы 28.02.1793, а потом еще, вдогонку, от 16.09.1796. Просто у нас все случилось чуточку пораньше. Прим. авт.
— Всех Французов без изъятия обоего пола, купеческие и мещанские промыслы имеющих, художников, ремесленников, в услужении у частных людей находящихся, разумея тут учителей и учительниц и прочих, признающих нынешнее в земле их правление и оному повинующихся, не терпеть в Империи Нашей и из всех мест, где они находятся, выслать, дав каждому из них трехнедельный срок для распоряжения домашних его дел с обязательством оставить границы Российские в течение времени, назначаемого в его паспорте, и впредь не въезжать в оные под страхом неизбежного по законам Нашим наказания.
Изъемлются из сего те Французы обоего пола, которые по призыве их пред надлежащее Правительство для объявления им воли Нашей окажут искреннее их намерение и желание отрешиться присягою... от правил безбожных и возмутительных, в земле их ныне исповедуемых, введенных похитителями правления и власти, признают злодеяние последнее, над особою Королевскою сими извергами учиненное, во всем том омерзении, каковое оно возбуждает во всяком добром гражданине или человеке, и докажут чистосердечное их убеждение в том; чтоб, исповедуя веру Христианскую, каждому из них природную, быть верными и послушными Королю, который по праву наследства получит сию корону, а притом тут же обяжутся во все время пребывания их в России до восстановления порядка в отечестве их прервать всякое сношение с одноземцами своими, повинующимися нынешнему незаконному и неистовому правлению. Все таковые обоего пола Французы могут свободно остаться в России под защитою Наших законов, пользуяся безопасно торгами, промыслами, ремеслами и прочими дозволенными упражнениями; а дабы не возомнили иные, что могут учинить подобное отрицание и присягу для единого вида притворно, с намерением сокрыть оное и свои имена от своих единоземцев, тут же им объявить, что помянутое их отрицание с именами подписавшихся обнародовано будет в Российских и иностранных ведомостях...
Екатерина не собиралась распространять и насаждать заразу в своей стране.
Р-революция?
Р-разорву!
И возможно, у ее внука Николая, когда он отдавал приказ стрелять по декабристам, было такое же настроение.
* * *
Кого не ожидал увидеть на своем пороге гражданин Лафайетт, так это гражданина Мирабо.
— Оноре? Что привело вас ко мне?
— Я уезжаю, Жильбер.
Лафайетт где стоял, там и сел.
— Уезжаете?! Но позвольте!
Мирабо был героем толпы, ему доверили создание национальной гвардии, его речами восторгались, он сочинил Декларацию прав человека и гражданина... и он уезжает?!
Это вообще не укладывалось в голове!
Мирабо развел руками.
— Я не могу остаться. Да и вряд ли от меня будет польза, я все равно скоро умру.
— Умрете? Оноре, извольте объясниться!
Можно обозвать себя хоть гражданином, хоть папуасом, но что в детстве вбили, то и вылезет в сложных моментах жизни. Хоть ты три раза от все приставок откажись, все равно останешься де ла Файеттом!
Мирабо тоже был не из простых и безобидных, но ему не хотелось сопротивляться. Даже наоборот — приняв решение, которое перевернуло его жизнь, он хотел поговорить о нем.
Ну кто-то же должен его понять?
Правда же?
— Вы помните мадам Изиду, Жильбер?
Помните?
Да ее весь Париж помнил. А некоторые — особенно. Вон, Робеспьер до сих пор на людях не появляется лишний раз. Аукнулась ему та коза, народ то блеет, то ржет...
— Это из-за нее?
— Вы можете мне не верить, Жильбер, это ваше право. Но она сказала мне что Гильотен приведет в пари шотландскую деву.
— И...?
— Вы видели его чертежи?
Лафайетт потер двумя руками лицо. Не помогло.
— Видел... да, похоже. Но что в этом такого?
— Она сказала, что я еще смогу прийти... найти... если я уеду сейчас, у меня еще есть шанс пожить. А если останусь, то скоро умру, и даже мой прах не узнает покоя.
Лафайетт подошел к столу и налил вина в два кубка.
— Выпьем, Оноре?
— Благодарю.
Мирабо сделал глоток вина.
— Хорошее...
— Из старых запасов. Оноре, вы уверены? От вас многое зависит, на ваших плечах огромная ответственность, Франция нуждается в нас!
— Какая разница? Если я все равно скоро умру? Годом больше, годом меньше... что это даст франции? Что это даст мне?
Лафайетт качнул головой.
— Я не знаю, как вас разубедить, Оноре.
— Никак. Да и вы, Жильбер... вы же к ней ходили? Не надо отрицать!
— Я и не стану. И я, и Демулен, и... да все мы у нее побывали!
— Я не знаю, что она предсказала другим, но Камиль уехал. И это правильно.
— Вы поедете к нему?
— Я поеду в Египет.
— КУДА?!
— В Египет.
— Но это так далеко!
— А мне все равно. Я хочу перед смертью увидеть Нил. Увидеть пальмы, и может, сорвать с пальмы свежий финик. Почему нет?
— Но... ваша цель? Наши мечты? Идеалы? Свобода, равенство, братство?! Разве они не стоят того, чтобы отдать им свою жизнь?!
— Свою — безусловно.
— Но... ?
— Король умер. Королева. И где сейчас дофин и принцесса?
Лафайетт замялся.
Ответа у него не было. И если сознаваться самому себе, честно... да этим бы и кончилось. Короля нельзя приговорить?
Карлу Первому об этом расскажите! А Лафайетт насмотрелся в Штатах, и понимал — можно. И такое было вполне вероятно!
Не верите?
А вы на Робеспьера посмотрите! Думаете, он удовольствуется тем, что уже получил? Лафайетт понимал, что Людовик Шестнадцатый — не идеал правителя. Но вот беда-то, свергнув его, народ получил на свою голову целую свору крыс, которая готова была произносить патриотические речи, но не работать реально.
Гильотен сегодня был в этом смысле особо показателен.
Как удобнее казнить?
А чем людей кормить? Или ты просто предлагаешь казнить всех лишних? Тоже решение, но кто тогда будет жить во Франции?
— Это случайность.
— Нет. Это закономерность. Гадалка сказала, что мы приговорим короля, что по улицам польются реки крови, что все мы будем по горло в крови...
Варя сказала.
Она много чего наговорила, почему, собственно, нет?
Что такого? Гадалкам положено пугать, вот она и пугала! И надеялась, если честно. Вдруг кто-то да уцелеет? И террора не случится?
Хотя... не стоит обольщаться. Свято место пусто не бывает. А проклятое место — тем более пустым не будет.
— Оноре...
— Все, Жильбер, вы меня не убедите и не заставите ни от чего отказаться. Я уезжаю, а вам оставляю вот эти бумаги. Надеюсь, вы сможете перехватить из моих рук вожжи.
— Но почему вот так, втайне?
— Потому что я бегу. От людей, от себя... Жильбер, мы породили чудовище. И я не хочу стать его первой жертвой. Даже и не первой уже...
— Я не понимаю вас, Оноре, но приму ваш выбор.
— Вот и отлично, Жильбер. Мир велик, может быть, мы еще и встретимся, кто знает?
— До встречи, Оноре?
— До встречи, Жильбер.
Хлопнула дверь.
Оноре Габриэль Рикетти, граф де Мирабо, покинул дом своего друга.
Больше они не встретились.
Мирабо вообще никто не видел. И даже не слышал о нем, хотя пламенный революционер остался в живых. Уехав из Франции, он действительно поехал в Египет, где и прожил остаток своей жизни в мужском православном монастыре Святой Екатерины. Совершенно случайно приехал, потом решил пожить там недолго, в Санта-Катарин, а потом и остался. Что-то с ним случилось, может, когда он осознал, насколько бесконечна пустыня, и насколько мелкая рядом с ней вся его жизнь... кто знает?
Молился и постился он так же искренне и истово, как произносил речи и соблазнял дам. Там же неподалеку он и был похоронен.
Лафайетт же, на свою голову остался во Франции, за что и был вознагражден 'благодарным народом'.
* * *
— Что мы можем предпринять?
Мужчина подумал немного.
— Кое-что, конечно, можем. Но если попадемся, это грозит серьезными проблемами.
— Если русские возьмут Стамбул, проблем и так будет много.
— Я свяжусь с нашими людьми в России. Если вовремя все сделать... русские растеряются, и далее можно будет их подвинуть. Они потратят много сил, мы получим потрепанную Россию и потрепанную Турцию, и нам это будет как раз на руку.
— Что именно ты хочешь сделать?
План был неплох, так что мужчина кивнул.
— Делаем.
В отличие от глупых русских варваров, умные английские джентльмены знают — не надо ломиться в ворота, если можно обойти укрепления с тыла, или вообще купить себе проход внутрь. Один укол отравленной иглой может сделать намного больше, чем сотня ударов клинком!
Они — мастера интриг. А глупый русский медведь может и дальше себе махать лапами. Главное двигаться — в нужном хозяину направлении.
* * *
— Я... но я не могу! Я к такому не готов! Я... вы с ума сошли!?
Писк Платона Зубова был надменно проигнорирован.
— Вы получаете более, чем достаточно, любезный. Или вам напомнить кто вас сюда вытащил? Кто представил императрице?
— Но зачем мне это делать? Если в результате... кому я буду потом нужен?
— Что вы, друг мой! Вы будете очень нужны — нам.
— Вам? Но зачем?
— Вам будет весьма и весьма благодарен император Павел.
— Он... он будет знать?
— Впрямую? Он будет догадываться, очень сильно догадываться. Сами понимаете, он не питает к матери никакой нежности.
Ну, об этом знали все вокруг.
После того, как Екатерина Вторая устроила переворот, после смерти Петра, после того, как она чуть не впрямую начала говорить, что трон надо оставлять не сыну, а внуку...
Ах эти высокие родственные отношения! Гадюки позавидуют, у них-то и вполовину столько яда нет!
— Но нельзя ли чуть позднее? Хотя бы через годик или два?
Мужчина чуточку подумал.
— Я пока вас не тороплю. Я дам вам знать, как начать, а там уж...
Платона это совершенно не успокоило.
— В любом случае, вам надо будет все сделать ДО возвращения Потемкина. В противном случае судьба ваша будет незавидна. Императрице не впервой менять свои симпатии и антипатии под влиянием Циклопа.
А вот с этим Платоша был согласен.
— И все подарки у вас останутся, и чины, и еще кое-что император Павел добавит, даже не сомневайтесь.
Сомневался, конечно. Не полный же он дурак?
Но и попасть под разъяренного Циклопа Платоше тоже не хотелось. И не такие из окон вылетали!
— Я сделаю, как вы скажете.
— Вот и ладно. Я скажу, когда.
Платон сглотнул и быстро закивал, тряся локонами. Собеседник прикусил язык.
Ну и слизь же!
Слякоть, а не человечишка!
И что в головах у баб, что их на такое мерзкое тянет? Неужели только за постель можно жаловать? Ведь видно же, что ничтожество! Только на морду смазлив да с бабами ловок, так ведь со всеми же... у императрицы такие рога — олень позавидует!
Даже самые умные женщины иногда бывают такими дурами!
Любви тебе хочется, матушка-императрица?
Вот от любви ты и помрешь. Символично получится!
* * *
— Позвольте вам представить — наша усовершенствованная машина!
Жозеф Гильотен аж светился от радости.
Готова!
Его машина готова, теперь можно умерщвлять врагов революции быстро и гуманно. Томас Шмидт ее за неделю собрал, дольше пришлось кузнеца ждать.
И исправлять кое-что.
Сначала машину показали Дантону. Тот подумал и покачал головой.
Лезвие не должно быть с полукруглой выемкой, к чему? У всех же разные шеи! *
*— есть история, что Людовик 16й правил проект гильотины. Она 1860х годов, так что может, и правда. Прим. авт.
Поправили на косую форму лезвия. И заточили его под углом сорок пять градусов, так что теперь оно просто отрезало головы.
Первым жертвами стали телята и ягнята.
Томас Шмидт, получивший свои восемьсот двенадцать ливров, светился от радости!
Какая полезная машина!
Первый раз ее собрали в тюрьме Сальпетриер, там и опробовали. Резала машина идеально.*
*— так-то ее сделали в 1792 году, но у нас некоторые события идут быстрее. Прим. авт.
— Вот она какая, наша Луизетта, — ухмыльнулся Сансон.
— Луизетта?
— В честь нашего доброго доктора Луи, — Сансон чуточку неуклюже поклонился в сторону Гильотена.
— А пожалуй, — согласился Дантон, который присутствовал при испытании машины. — теперь надо попробовать провести казнь с ее помощью.
Марат, который тоже был неподалеку, кивнул.
— Да, пожалуй. Соберем ее на Гревской площади — и попробуем.
— На ком?
— Мне тут судья Моро подавал прошение. У него какой-то разбойник сидит в тюрьме, ограбил прохожего, чуть не убил, понятно, приговорен к смерти. Но мы пока все приостановили — ждали вашу машину, доктор. А судья требует! Пишет, мол, бесчеловечно относимся к разбойнику, он смерти ждет, а мы не даем!
— Бесчеловечно? — удивился Гильотен.
— Так казнить надо, а то он ждет, переживает...
— а вдруг не переживет, — тихо хохотнул Сансон.
Посмеялись все. Хотя и не всем хотелось. Но палач...
А все равно никто из присутствующих не боится! Вот! *
*— насчет переживаний — почитайте про судьбу первого гильотинированного. Некто Пелетье. Прим. авт.
* * *
Долго ли, коротко ли, заканчиваются любые дороги. Вот и Варя со своей маленькой компанией прибыла во Франкфурт-на-Майне. И даже родных нашла достаточно быстро. Договаривались же заранее!
— Барыня!!!
— МАМА!!!
Варе показалось, что ее ураган закружил.
— Сестренка!!!
Тимофей, Матвей, и Даша, и дети, и даже Прасковья — все налетели, схватили и принялись тискать, целовать, передавать из рук в руки... да вы ж меня просто придушите!!!
Не остановились.
Даже не замедлились!
Только минут через пятнадцать изрядно потрепанная Варя выбралась из урагана радости, и кое-как отряхнулась. И то!
Наташа вцепилась в мамину руку и повисла, а Кеша чуть не зубами за юбку держался! Боже, да у него уже зубки молочные выпадают... все!
Никаких гулянок!
А то так все пропустишь!
Варя отлично понимала, что других детей у нее, наверное, не будет, значит, надо этих не упустить!
— Все, я вернулась.
Тимофей и Матвей переглянулись.
— Федот?
Имя легло чугунной плитой.
Варя опустила голову, слезы сами полились.
— Он... он меня спасал. А сам...
— Я расскажу, — вмешался Митчелл.
— Нет, я, — Варя тряхнула головой. — Я обязана. И к родным его съездим, им я тоже сама... клянусь! Я виновата, я его потянула...
Рассказ про королеву на мосту все выслушали абсолютно спокойно, к немалому удивлению графа. Впрочем, удивлялся он исключительно между двумя глотками.
Даша, которая совершенно не могла видеть голодных людей, уже успела затащить всех прямо на кухню, и принялась накладывать всем кашу с мясом, со шкварками, с лучком, хлеб достала, нормальный, русский, не местное печево...
Пахло так, что благородный граф едва тарелку не слопал. А вкус какой!
Не едал Франсуа ничего вкуснее, даже в Лувре. Впрочем, там он так и не голодал... ладно, не вовсе уж, но в пути и правда не до разносолов.
