Утро черных звезд

Один из наростов гиперорудий на борту огромного черного шара налился светом и мигнул. В полутора километрах перед ржавым кораблем образовалась пространственно-временная аномалия, однако он не обратил на это никакого внимания, продолжая двигаться вперед.

— Не реагируют, — эмообраз Ланга переливался цветами задумчивости.

— Вестарх! — позвал капитан одного их двархов станции. — Ты просканировал это корыто?

— Если бы! — недовольно ответил с потолка тот. — Не могу. У них какая-то защита, структура которой мне непонятна. Боюсь, что наши залпы им, что слону дробина. Единственное, что могу сказать — на этом корабле находятся очень сильные эмпаты. Не слабее, а то и сильнее Адай Аарн.

— Огонь на поражение! — приказал Илья.

И ничего не случилось. Дварх оказался прав, залп гиперорудия боевой станции, способный расколоть надвое планету, не причинил ржавому самовару ни малейшего вреда. Это было невозможно, однако было так.

— Весело... — присвистнул капитан. — И что делать будем?

— Сейчас я попробую по ним ударить, — недовольно пробурчал дварх. — Погляжу, что из этого выйдет. А остальные наши присмотрят. Не нравятся мне что-то эти товарищи. Гнилью какой-то от них несет.

Аарн переглянулись и дружно включились в биоцентр станции, желая понаблюдать за схваткой в реальном времени. Их мышление разделилось на множество потоков и ускорилось в десятки раз. Они теперь видели все вокруг на несколько световых лет во всех доступных диапазонах, только чужой корабль виделся слепым пятном. Однако это слепое пятно медленно двигалось к планете и от него несло непонятной угрозой.

Дварх начал воздействие, позволив через биоцентр наблюдать за этим. Картина была странной, ни на что знакомое не похожей. Казалось, к слепому пятну отовсюду потянулись переплетающиеся и извивающиеся потоки света. Тьма, сконцентрировавшаяся в центре пятна, заколебалась, сжалась, пытаясь отдалиться от жалящего ее света. А затем одним толчком выплеснулась наружу. Илью с Лангом обжег безмолвный крик боли дварха. Но Вестарх не сдался и усилил нажим. Тьма тоже сдаваться не собиралась, и от нее в сторону станции рванулось щупальце и ударило в плетение дварха, он бешеным усилием отсек щупальце, но после этого его присутствие перестало ощущаться. Однако находящиеся на ржавом корабле не учли, что дварх был не один. Остальные одиннадцать объединенным усилием создали вокруг слепого пятна сплошной кокон света и резко сжали его. Пятно исчезло.

— Вестарх! — позвал Илья, выйдя из слияния.

— Вестарх не может ответить, он сильно пострадал, — ответил кто-то другой из двархов. — Сейчас мы помогаем ему сохранить целостность.

— А что вообще произошло?

— Они оказались много сильнее, чем мы думали. Только наш объединенный удар смог справиться с ними, да и то мы их не уничтожили, а всего лишь отогнали. Но досталось им порядочно — это я могу гарантировать. На последнем этапе мы почти пробились через их защиту и обнаружили на корабле разумных. Это люди, обладающие некой странной силой. И, что удивительно, религиозные фанатики. Не могу утверждать это со стопроцентной точностью, но мне так показалось. И они очень опасны. Со столь опасной системой, объединяющей разумных в нечто непонятное, мы еще не сталкивались.

— А наше оружие против них бессильно... — с горечью протянул капитан.

— А вот не скажи! — возразил дварх. — Мы использовали только гиперорудия, которые создают рассеивающиеся через две-три секунды аномалии. На наши залпы они не обратили ни малейшего внимания, тогда как залпы далатской планетарной обороны дважды отгоняли их. Из этого следует, что мы просто использовали не то оружие.

— Думаешь, мезонные пушки могут помочь справиться с ними? — оживился Илья.

— Надеюсь. Помимо них еще стоит попробовать гравидеструкторы и другие виды вооружения. Еще предлагаю немедленно сообщить в Аарн Сарт, пусть наши ученые поломают головы, может и придумают что-нибудь.

— Да, связаться нужно немедленно. И запросить помощь. У нас недостаточно кораблей для исследования пораженных реакцией областей этой галактики.

Через три дня вызванный дварх-капитаном Мальцевым сборный флот Ордена совершил переход между вселенными и вышел из гиперпространства в десяти световых минутах от столичной планеты Далата. Командование флотом приняла сама Белая Стерва, дварх-адмирал Дарли Эстель Фарлизи. Легендарный флотоводец не стала терять времени, она сообщила о своем прибытии Совету Постигающих Далата, поставила возле всех уцелевших планет конклава на боевое дежурство атакующие эскадры, а все остальные корабли отправила на исследование пораженных областей.

Теперь оставалось только ждать.

Пространство

Все оттенки белого

— А-иии, а-иии, а-иии, таваи! А-иии, таваи ран! А-и таваи гайси, таваи ран! — тянули голоса. В крошечных каютах корабля такому количеству поющих собраться было негде, поэтому пели в коридоре. Пели весело, звонко, молодые голоса лились, как весенний ручеек, и песня, восхвалявшая Единого Неделимого Создателя, разносилась по всему кораблю.

Шестнадцатилетний Ими-ран стоял, вернее, висел, вцепившись рукой в какой-то выступ на переборке, и слушал, затаив дыхание. У него самого голоса не было, но он обожал слушать, как поют другие. Слова одной из Священных Песен наполняли душу белейшим светом, от звуков, от слов делалось настолько хорошо на душе, что хотелось плакать от счастья. И он, конечно же, как всегда заплакал. А потом еще с минуту наблюдал, как слезы сверкающими жемчужными шариками расплываются в разные стороны.

Не сдерживай слез, говорил Учитель. Слезы ребенка омоют стопы Единого лучше, чем все масла и цветочные воды. Хочется плакать — плач. Делай, что велит душа.

Сила тяжести на корабле была ничтожной. Поначалу это очень осложняло жизнь, но потом все привыкли и почти перестали замечать невесомость. Привыкли есть из тюбиков, пить из трубочек, включать вытяжку в туалете; привыкли к тому, что вещи часто "убегают" и надо закреплять все в карманах, держателях и сетках. Привыкли к капризничающим двигателям, к тому, что приходилось ютиться по шесть человек в каюте. Привыкли к запаху, который неминуемо поселялся в легких комбинезонах, которые положено было носить, не снимая, на случай тревоги.

Все эти бытовые неудобства не стоили и сотой доли той радости, которую они все испытывали, выполняя волю Единого. За их кораблем тянулся Белый Шлейф, там, где они проходили, не оставалось не пятнышка, ни клочка Дурного. Ими-ран до сих под каждый раз удивлялся щедрости Единого, давшего ему и другим такую огромную силу.

Первая молитва возносила маленькое сообщество в Вышнюю Белую грань, и реальность уступала место огромному белому полю. На поле тут и там виднелись какие-то черные и бардовые то ли сгустки, то ли клочья, и все они, по велению Учителя, при виде такого сгустка начинали Думать Белое, читая вторую молитву. И сгусток или сгорал, или просто истаивал без остатка. Сгустки, как объяснил Учитель, были Дурное. Белая грань — это видимая сущность Единого, сгустки — дурные людские мысли, поступки, злость, зависть, власть, многоверие, жестокость, алчность. А им, верным адептам Единого, дана сила убирать эту грязь с сущности Единого, и когда они уберут все, наступит всеобщий мир и покой.

Молитв было много. Ой, как много! Ими-ран за год своего единения с братством выучил почти сотню (по три дня на молитву), но все равно не знал даже трети Общего Свода. Но, что удивительно, его никто не ругал и не укорял. Не можешь — и не надо. Значит, Единый предназначил тебя для чего-то другого. Может, ты молитв знаешь меньше, чем остальные, и голосом не вышел (впрочем, ростом и внешностью тоже), зато у тебя есть частица Дара Единого, которая сейчас делает тебя вторым, после Учителя, человеком на корабле. Стоило Ими-рану подумать про Учителя, как слезы снова закапали из глаз — и снова от переполнявшей душу радости.

Учитель у них был хорош. Красивый, статный, пожилой, он носил окладистую белую бороду и чем-то был похож на Рождественского Деда, героя легенды, который разносил детям подарки в день Рождения Единого. Ими-ран видел изображения Деда, тот действительно напоминал Учителя — такие же добрые голубые глаза с прищуром, такая же ласковая улыбка, такая же статная фигура. Ими-ран, уже почти юноша, смотрелся рядом с Учителем субтильным подростком, совсем еще мальчишкой. Маленький, невзрачный, светловолосый, с вечно сгорбленной спиной (дурная привычка, но отвыкнуть уж очень трудно), он до сих пор стеснялся и боялся, хотя оснований для этого давно не было.

В Братстве все всех любили. Друг к другу обращались "брат" и "сестра", а к Учителю — конечно же, Учитель. Еще до Полета, когда они ходили по вечерам в старую школу на собрания, Ими-ран все никак не мог сообразить, как такое возможно. Все дневные унижения, подколки одноклассников, неприязнь учителей, злость родителей — все оставалось за дверью кабинета физики, в котором они запирались. В кабинете был Учитель, а вместе с ним — Тепло, Радость и Белый Свет.

Группа, в которой занимался Ими-ран, поначалу была невелика, всего десять человек. Через полгода их стало тридцать. А еще через полгода Учитель пошел на поклон к директору школы, и вместо кабинета их разросшаяся группа стала занимать спортивный зал.

— То, что мы делаем — не религия, — объяснял Учитель новичкам. "Старички" в это время шли по рядам, раздавая пластиковые буклеты и тексты Общей Молитвы. — Да, мы молимся, но при этом, прошу обратить внимание, каждый из вас молится тому Богу, которому завещал свою душу еще при рождении. Ими-ран у нас мусульманин. — Ими-ран останавливался, махал рукой и чуть смущенно улыбался. — Анюта-ран у нас христианка, ее окрестили папа с мамой, и она остается верна религии предков. А дорогой Паэр-ран у нас и вовсе атеист, и продолжает до сих пор верить в силу атеизма, — по залу обычно прокатывался смех. — Видите? Мы никого не неволим, не принуждаем. Мы не принимаем пожертвований, нам не нужно ни ваше жилье, ни ваши деньги. Мы не секта. Мы просто считаем, что Бог, по сути, может быть Единым для всех, вне зависимости от того, каким именем вы привыкли его называть. И мы учимся служить этому единому Богу так, чтобы наше служение приносило благие плоды.

Чем они только не занимались тогда! Ими с Анютой, например, в выпускном классе ходили по детским площадкам и стирали с каруселей и качелей неприличные надписи или закрашивали их — чтобы не читали малыши. Другие члены Братства устраивали уборку улиц, собирая мусор и рассортировывая его, чтобы облегчить переработку. Еще кто-то бесплатно мыл горожанам машины и флаеры, помогал с ремонтом, для того чтобы в городе стало чище. Сажали цветы, кусты, мыли людям окна, носили продукты из магазинов пожилым. Помогали одноклассникам с уроками. В общем, выполняли любую посильную работу, идущую на благо обществу.

Конечно же, они все молились. Молитва была наградой, отдохновением от трудов; она была сладкой, как яблочный сок, горячей, как молоко, и прозрачной, как утренний воздух.

Все было хорошо. Очень хорошо. Однако позднее Ими-ран начал недоумевать — их почему-то, несмотря на всю благость намерений, не любили. Вернее, относились к ним, конечно, хорошо, но Ими-ран с некоторых пор начал чувствовать затаенную неприязнь. Кто-то вежливо, но твердо отказывался от их услуг. Кто-то не хотел разговаривать и принять в дар бесплатный буклет с молитвами. Кто-то брал своего ребенка за руку и старался побыстрее пройти мимо, когда они молились группой в парке или на бульваре. А кто-то и вообще вступал с ними в нелепый спор, начисто лишенный (с точки зрения Ими-рана, конечно) смысла — в спор о том, что жить надо как-то иначе. Эти люди не знали и знать не хотели о том, что вера, истинная вера — это хорошо. Они почему-то считали, что истинная вера — это плохо, но ничего, совсем ничего не могли предложить взамен.

Учитель потом сказал, что это нормально. Что этих людей можно только пожалеть, потому что их души слепы, как новорожденные котята, и им еще долго предстоит блуждать в вековечной тьме и умереть, не просветлившись, не ведая, что истина рядом. Учитель говорил, что Единый дал человеку веру, и, конечно, в воле человека принять ее или не принять, но у одних людей путь к вере короткий и светлый, а у других темный и долгий. И что те, кто сумел уверовать так, как верят они все, находится выше, гораздо выше тех, кто стоит в самом начале пути постижения истины.

Учитель, как всегда, оказался прав.

Однажды наступил день, когда Ими, самый первый из группы, попал в Вышнюю Белую грань. Ему, невзрачному некрасивому мальчишке из бедной семьи, Единый первому даровал великую честь припасть к своему лику. Хорошо, что Учитель был рядом и помог Ими вернуться обратно, в тело! Радость в тот момент у него была такая, что впору умереть. Но Учитель не позволил. Сказал, что малодушно убегать в самом начале пути.

Началось учение. Ими, которого Учитель теперь велел называть Ими-ран, сам уже помогал новичкам, выводя в Вышнюю Белую грань, подсказывая и напутствуя. Вскоре почти все члены группы, возрастом до шестнадцати лет, научились выходить к сущности Единого. Старших Учитель перевел в группу для старших (они по-прежнему занимались только помощью и молитвами), а в их группу попала молодежь из других групп.

— Единый благоволит детям, — грустно говорил Учитель. — Взрослые закоснели в грехе и заблуждениях. Для того, чтобы вернуться на правильный путь, им нужно больше времени. А чистые детские души угодны Ему, потому что не испорчены вредными влияниями и догмами. Я и сам впервые припал к стопам Единого, когда мне только-только исполнилось четырнадцать лет.

— А где это было, Учитель? — спросил как-то Ими-ран.

— Очень далеко отсюда, мой дорогой мальчик, очень далеко. Даже не на этой планете, — улыбнулся Учитель.

— В Луна-тауне? — с восторгом выдохнул Ими-ран. Луна-таун был несбыточной мечтой каждого мальчишки, но попасть туда даже на суточную экскурсию стоило столько, сколько семья Ими зарабатывала за десять лет.

— Можно сказать и так, мой мальчик. Можно сказать и так... — Учитель любил повторять одно предложение два раза, но вовсе не для того, чтобы подчеркнуть его важность, а потому что это было секундным поминовением Единого. Вернее, его двойственной сущности.

— Вы были в Белой грани, и все сами видели, — рассказывал Учитель. — Все всегда делится на две части. В грани это деление — сущность Единого и ваше сознание. Все делится на пары. Добро и зло. Огонь и вода. Путник и дорога. Черное и белое.

— Мужчина и женщина, — подсказал кто-то.

— Верно, мой мальчик! Верно, дорогой! — обрадовался тогда Учитель. — Тень и свет. Любовь и ненависть. Сухое и мокрое. Плохое и хорошее.

— И все должно быть в равновесии, да? — спросила Анюта. Ими тогда подумал, что она очень умная. Умная и красивая. Пухленькая, ладненькая, с серыми глазами и толстой лохматой косой до пояса.