Записки неинтересного человека (часть 1)

... Наутро, когда мы проснулись, нас уже ждал завтрак с шампанским... А вы пробовали когда-нибудь начинать день с бутылки шампанского?

Человек, который всегда знал, чего он хотел

Ко мне в лабораторию надежности пришел Боря Панюков и сказал, что хочет со мной работать. Случай не частый, когда внутри организации из других отделов вот так приходят новые сотрудники.

Я был наслышан, что у него золотые руки и светлая голова, хотя водились за ним и некоторые странности. Он, например, вязал женские кофточки, причем скорее из азарта, нежели из-за денег. Хотя, впрочем, работал он так быстро, что деньги получал, возможно, и неплохие. Он приобрел вязальный станок, кофточку мог связать буквально за один вечер. Женщины валили с заказами к нему валом: у него был прекрасный вкус, он мог дополнительно помочь выбрать индивидуальный фасон и цветовую гамму.

Он был автолюбитель, который знал свой мотоцикл до последнего винтика. А мотоцикл у него был отменнейший — Харлей-Дэвидсон или Дэвидсон-Харлей, что-то в этом роде. Увлекался он и радиолюбительством, собирал магнитофоны, я имею в виду — не коллекционировал, а именно собирал. Понятно, что и на этом он делал деньги. Однако деньги не были для него главным. Я бы сказал, что азарт самого процесса был для него основным.

Вообще он появился на свет, как я теперь вижу, лет на 40 раньше времени: сейчас он был бы долларовым миллионером, причем не за счет воровства, а за счет своей яркой способности преуспевать в любом бизнесе, к которому он прикладывал руку.

Да, была у него еще одна особенность: не будучи от природы Гераклом, напротив страдая с детства гастритом, он занялся культуризмом и накачал себе прекрасную рельефную фигуру. Если еще учесть, что он вечно ходил с подмазанными зеленкой веками (было у него что-то вроде хронического конъюнктивита), то выглядел он более чем импозантно.

Я буквально через месяц повысил его до старшего инженера, дал ему группу из трех девиц, только что окончивших институт. Делали мы с ним какой-то генератор случайных чисел для электронной модели надежности — тогда еще о компьютерном моделировании речь не шла. Работа шла успешно, мы накатали с ним вместе штук пять статей для нашей "тюремной стенгазеты", как мы называли журнал "Вопросы радиоэлектроники", одна из серий которого выпускалась в нашем институте.

Как у физиологического бизнесмена, у Бори было насмешливо пренебрежительное отношение к тогдашним властям всех уровней. Например, когда меня, беспартийного начлаба, вызывали зачем-то в партком, он меня потом спрашивал: "Что, Игорь, опять тебя красные жучили?" Постепенно "красные" и "жучить" вошло в лексикон лаборатории наравне с выражением "вашу Машу" вместо "твою мать".

Но вот произошел производственный конфликт у Бори с его подопечными девицами. Он был очень строг, любил порядок и обязательность, но допускал достаточно грубое отношение: мог публично резко обругать, хотя и вполне цензурными словами, срезать премию за нарушение сроков или безалаберность. Одним словом, вел себя, как хороший хозяин-менеджер, работая при этом на госпредприятии. Девицы пожаловались коллективно в партком, партком "пожучил" меня, я позвал после работы на разговор Борю.

— Боря, ты заставляешь меня выбирать между тобой и коллективом, а это...

— Хорошо, Игорь, я понял. Я уйду.

Все мои попытки смягчить ситуацию к успеху не привели. Честно говоря, я бы с большим удовольствием прогнал бы этих трех девочек, тем более что ходить в партком, а не придти ко мне, — это было гнусно. Но было уже поздно: Боря принял решение...

Я об этом очень жалел, в очередной раз поняв, что руководитель я никакой...

Вдруг, спустя наверное, больше полугода, мне звонит Боря!

— Игорь, не согласишься ли ты быть моим научным руководителем. В диссертацию частично входит материал тех статей, которые мы с тобой писали...

— Конечно, Боря!

Могу сказать, что меня этот ПОСТУПОК приятно поразил. Ну, разошлись, хотя и не расплевавшись, но ведь он был мною обижен, в конце концов. Но он перешагнул через обиды — и это еще раз для меня было показателем его человеческой, мужской зрелости.

Заготовки диссертации у него были секретные, поэтому я приехал к нему на фирму в Зеленоград, где он уже стал начальником лаборатории. Он получил однокомнатную квартирку в хрущевском доме рядом с работой — Зеленоград был тогда щедрым работодателем.

Работа намечалась добротная, делал Боря ее, как все и всегда, быстро и качественно. Менее, чем через год, он уже защитился.

Мы продолжали перезваниваться. Он рассказал о своем новом хобби — он разводил аквариумных живородящих рыбок. Я в детстве тоже этим занимался, поэтому мне было интересно окунуться в атмосферу своего так любимого мною детства. В один из выходных, захватив с собой своего сына Славу, я поехал в Зеленоград.

Оказалось, что у Бори все, как всегда, поставлено на широкую ногу. Он не "рыбок разводил" — у него была настоящая биологическая лаборатория. По всем трем стенам комнаты стояли стеллажи с аквариумами, оборудованными новейшими приборами: терморегуляторы, кислородные распылители, фильтры воды... Такая же картина на одной из стен кухни. На окнах в жилой комнате и на кухне стояли огромные бесшовные аквариумы, сделанные из стеклянных аккумуляторных емкостей. Там, плотно закрытые от внешних воздействий в условиях влажности и повышенной температуры произрастали диковинные тропические лилии.

Рыбы были вроде обычные: гуппи, меченосцы, моллинезии. Но одно было в них удивительное: они были чуть ли не в два раза больше обычных! Оказывается, размер аквариумных рыб зависит от кубатуры аквариума. Вот, наверное, почему советский народ помельчал — жил в таких стесненных условиях, не до роста было...

Боря и здесь поставил дело профессионально. Он занимался селекцией, выводил породистых рыб, выращивал экзотические водные растения, обзавелся книгами-пособиями по "рыбному хозяйству", причем пришлось ему чешский и польский языки из-за этого осваивать. Дело в том, что основная литература по "рыбоводству" была на этих языках. Благо, что польский он учил еще раньше, когда выписывал журнал мод "Бурду" в эру вязания кофточек.

За рыбами к нему приезжали барыги с Птичьего рынка и покупали их по оптовым ценам. За красивейшими лилиями — оранжевыми, ярко красными, фиолетовыми — приезжала артистическая интеллигенция — художники, поэты, киношники. Покупали каждый цветок за 200-300 рублей. Потом через 3-4 месяца приезжали еще — лилии у них гибли... Боря снабжал их подробными инструкциями, как ухаживать за цветами: когда включать искусственный свет для обогрева, когда закрывать аквариум крышкой, чтобы создать обстановку тропической "бани". Мне он говорил: "Все-таки красные все чудаки на букву "м"! Платят такие деньги и губят растения..."

Потом Боря выяснил, что самое выгодное — это "клепать" аквариумы. Он скупал бой витринного стекла по всему Зеленограду, и мне кажется, что этого боя было больше, чем обычно, потому что работяги, наверное, специально били стекло, чтобы заработать на пол-литра. У местных предприятий совершенно официально скупал забракованные уголковые реечки. Нарезал стекло, сваривал рейки в аквариумный каркас и собирал аквариумы. Отработав технологию, он нанял нескольких местных алкашей, которые за одно-два пол-литра клепали по несколько аквариумов в день. А потом вечерком приезжали те же барыги с Птичьего рынка и опять покупали оптом партию первосортных аквариумов: те блестели никелированными ребрами жесткости и первосортным витринным стеклом...

Селекция рыб из бизнеса превратилась в хобби. Боря здесь преуспел: это он впервые выбросил на Птичий рынок вуалехвостых гуппи, причем еще и с черными хвостами.

Наш визит со Славой завершился королевским подарком: Боря подарил Славе двух— или трехведерный аквариум и с десяток гигантских живородящих рыбин. Когда я пытался заплатить какие-то деньги, он мне сказал: "Игорь, деньги мне не нужны. Я их могу заработать столько, сколько захочу. Меня вполне устраивают две-три тысячи плюс зарплата: я не пью, ем умеренно (у него был больной желудок), машина мне не нужна, а "Харлей" уже есть".

Насколько Боря был суров и дома по отношению к разгильдяйству, показывает такой пример. Он поехал в отпуск на две недели и попросил свою жену, последить за рыбами: регулярно кормить их, включать и выключать свет и т.д. Когда он приехал ... все рыбы "отбросили хвосты". Жену он "выслал" к родителям в Минск, а потом даже и развелся, оставшись надолго, если не навсегда холостяком. Он определил жене и дочке, которая родилась уже в Минске, ежемесячные алименты в полторы тысячи рублей. Жена в претензии не была: в то время доктор наук получал 500...

Потом он пропал с моего горизонта на какое-то время. Вдруг звонок: "Игорь, приезжай ко мне в Ботанический сад!" — "Куда-а-а?". Приехал я в Ботанический сад Академии наук, он меня встретил и повел в свою тропическую оранжерею, которой стал заведовать.

Оказывается, Боре надоело быть начальником лаборатории в ящике, и он предложил свои услуги Ботаническому саду АН СССР. Предложил он наладить им отдел тропических водяных растений. Там ему не отказали, но, несмотря на то, что он был кандидатом (правда, технических наук), предложили ему для начала должность младшего научного сотрудника. Кто бы из нас на это согласился? Да это просто оскорбительно!

Но Боря был человек неординарный: он согласился на прыжок вниз с 400 рублей на 120. Вы помните, что деньги он делал в любом необходимом количестве, а посему в зарплате не нуждался. Действительно, лишних триста рублей он мог поиметь с десятка лишних аквариумов, собранных к тому же руками "негров".

Оранжерея была не просто запущена — она фактически не существовала: битые стекла, никаких растений, естественно, поскольку зимой — мороз, как на улице. Сам бассейн был просто какой-то сточной ямой, промерзавшей с наступлением морозов.

Боря с письмом от директора Ботанического сада поехал к директору Московского завода "Прожектор". Там он быстро организовал бартерную сделку: мы вам устанавливаем в соответствии со всеми правилами научной организации труда аквариумы в холлах и в кабинетах начальников для релаксации сотрудников, а вы в порядке шефской помощи помогаете нам с софитами-осветителями для нагрева помещения, а также помогаете застеклить оранжерею. Сами понимаете, что Ботанический сад здесь был не при чем: все аквариумы вместе с рыбами были поставлены лично товарищем Панюковым.

После этого Ботанический сад — хошь, не хошь — был вынужден раскошелиться на тропические растения. Часть из них по госцене была предоставлена самим Борей. Павильон тропических водных растений начал функционировать, Борю повысили до старшего научного работника и даже дали кабинет в лабораторном корпусе.

Но Боря был человек грамотный: он понимал, что в бассейне нужно организовать экосистему — нужны было тропические рыбы! Опять ученым мужам из руководства Ботанического сада ничего не оставалось, кроме как согласиться с научной аргументацией — ведь не прослыть же ретроградами! — и закупить (опять же по госцене, никакой спекуляции) тропических рыб у Бори.

Возникла новая сложность — с кормом для рыб. Боря мне говорил:

— Эти красные все же чудаки! (Опять через ту же букву, конечно.) Сказали, что это Ботанический сад, а не зоопарк, поэтому они не могут провести статью "корм для рыб"!

— Ну, и как ты обходишься?

— Кормлю на свои деньги. Ну да это гроши! Я нашел дешевый способ: рыбы хорошо едят плавленые сырки. Я развожу их в воде и этим бульоном кормлю рыбок. Рубля в день на корм хватает!

Боря был воистину счастлив:

— Я к этому стремился всю жизнь! Я занимаюсь любимым делом. Я работаю в прекрасных условиях. Я даже веду интересную научную работу...

Когда мы говорили, а дело было глубокой осенью, Боря стоял в плавочках, точно так же был одет и единственный его сотрудник — тоже какой-то фанатик тропических джунглей. Я был раздет по пояс... Ярко светило несколько искусственных солнц. В бассейне сновали громадные живородки. Над водой на высоких стрелах или же на плавающих листьях цвели изумительные лилии... Лилась тихая и хорошая джазовая музыка: Боря любил Луи Армстронга, Гленна Миллера и Джорджа Гершвина...

Он рассказал, что однажды его вызвал директор и сообщил, что на Панюкова Бориса Васильевича поступила жалоба: он на своем рабочем месте устроил бардак, ходит в неглиже, музычку слушает и ничего не делает... Боря позвал директора, посетить Павильон тропических растений, чтобы увидеть все своими глазами, а не понаслышке. Директор пришел, и Боря, встретивший его в плавочках, начал не спеша, с деталями и с демонстрациями рассказывать, какие у него растения, что для них нужно, какие у него рыбы и для чего рыбы в Ботаническом саду... Директор взмок... "А вы галстучек-то снимите, повесьте на стул". Потом на стул был повешен и пиджак, потом расстегнута до самого пупа рубашка... Лилась тихая музыка, директор расслабился. Человек он был неглупый и, видимо, потому больше претензий Боре не предъявлял, хотя число "доброжелателей", конечно же, не убавилось! Ох, как у нас не любят тех, кто не похож не серого середнячка!

Галопом по Европам

Спи спокойно, дорогой товарищ!..

Вступив в партию, я оказался номенклатурной единицей: нужен был доктор наук на зама председателя Совета молодых специалистов при МГК комсомола. Стал я отнекиваться, стар, мол. Но оказалось, что среди докторов наук было только две достойных кандидатуры: Евгений Павлович Велихов, тогда уже член-корреспондент, да я. Я был менее нужен матери-Родине, поэтому меня и выбрали на комсомольское "заклание".

Мои замечания о возрасте были насмешливо отклонены: "Вон Купрееву, Первому секретарю Московского горкома ВЛКСМ, вообще уже за пятьдесят, а он все цветет и пахнет на комсомольском поприще! Так что не рыпайся!" Аргумент был убойный. Как говорится, против лома нет приёма. С партией шутки плохи — ты, как рыба на крючке: куда леску поведут, туда и плыви, иначе губы порвешь.

Но были, конечно, и в этом свои плюсы. Был у меня в МЭИ аспирант — Николай Николов, который был - не больше и не меньше — членом ЦК комсомола Болгарии. Он пригласил меня "с дружеским визитом" в Софию. Откуда бы еще отпустили на такую халявную поездку, кроме как из комсомольского храма? Это была моя первая поездка в "невалютную" страну, было интересно посмотреть, как там живут братья-славяне?

Собрался, снял деньги в физтеховской сберкассе, где копилась моя преподавательская зарплата, купил билет — и в путь. В Шереметьево прохожу паспортный контроль. Спрашивают:

-Деньги везете?

— Да. — Вынимаю бумажник из пиджака ... и из него в окошечко чиновника прямо на его стол красным дождем сыплются новенькие червонцы! Штук пятьдесят! А с собой брать можно было только три червонца...

— Я вас вынужден снять с рейса и составить акт...

А меня почему-то смех разобрал:

— Ну, не думаете же вы, что я хотел эти деньги провезти незаконно?

Объяснил я ему, что вчера вечером ездил в Долгопрудный в сберкассу МФТИ, откуда деньги, почему много. К счастью, и сама сберкнижка была вложена в паспорт, остаток в коей был меньше 10 рублей, т.е. снял я все подчистую. Показал командировку, удостоверение зампреда Совета молодых специалистов Москвы, нашел визитку с обозначением всех своих научных побрякушек.