Мейленфант поморщился. — Степень.
Эмма попыталась осмыслить это. Семьдесят пять миллионов умножить на десять. Или на сто, или на тысячу....
Точка обзора менялась. Пейзаж начал раскачиваться, исчезать, возвращаться. Постепенно на горизонте появились новые черты — древние, разрушенные эрозией кратеры.
Корнелиус сказал: — "Светлячок" движется. Хорошо.
— Шиина, — сказала Эмма.
Пляжный мяч снова лежал на поверхности Круутни, и "светлячок" выделял сложные блики. Внутри была видна тень, которая плавала взад и вперед.
— Как необычно, — сказал Корнелиус. — Видеть живое существо через такие огромные промежутки времени.
— Она выглядит здоровой, — сказала Эмма. — Двигается свободно, на вид бодрая.
— Возможно, уже недолго, — проворчал Мейленфант. — Этот чертов водяной шар замерзнет.
— Как вы думаете, она понимает хоть что-нибудь из того, что видит?
— Сомневаюсь в этом, — пробормотал Корнелиус.
Теперь, присмотревшись повнимательнее, Эмма увидела, что тени, отбрасываемые потоками на золотой шар, были не совсем темными. Затемненные участки были освещены каким-то темно-красным сиянием.
— В небе что-то есть, — сказала она. — Источник света.
Изображение начало резко удаляться от головоногого.
В поле их зрения появилось еще больше кратеров Круутни.
Затем пейзаж исчез из виду, оставив после себя кадр, снова заполненный тьмой.
— "Светлячок" движется вверх, — сказал Мейленфант. — Давайте... — И появилось новое изображение. — О боже, — сказал он.
Сначала Эмма смогла разглядеть только размытый красный цвет. Возможно, центральное пятно было немного ярче. Его окружала река света кроваво-красного цвета, кое-где испещренная тусклыми желтыми искорками. Но изображение продолжало распадаться на крупные пиксели, и она задумалась, были ли воспринимаемые ею формы реальными или плодом ее воображения.
— Здесь мы находимся на пределе разрешающей способности оптической системы, — сказал Корнелиус. — Если "светлячок" умный — вот и он. Мы переключились на инфракрасные детекторы.
Изображение внезапно стало намного ярче — белые и бледно-розовые разводы — но гораздо более размытым, и в некотором смысле его стало труднее разглядеть. Корнелиус повозился со своими экранами, пытаясь очистить изображение.
Эмма разглядела огромное сияние в центре, теперь превратившееся в бело-розовый шар. Оно было окутано рассеянным облаком; ей показалось, что она видит ленты, серпантин в облаке, как будто что-то втягивалось в эту розовую пасть в центре.
Ядро и вращающееся вокруг него облако, казалось, были встроены в неровный диск, состоящий из клочков и струек газа. Эмма не могла разглядеть на диске никакой структуры, никаких следов спиральных рукавов, никаких полос света и тьмы. Но там были волдыри, узлы большей или меньшей плотности, похожие на волдыри сверхновых, и была цепочка более ярких светящихся точек — раньше желтых, а теперь, благодаря процедурам улучшения, ставших ярко-синими, — расположенных через равные промежутки по всему диску. Казалось, что нити тянутся от более ярких точек к раздутой центральной массе.
— Это похоже на Галактику, — сказал Мейленфант.
Эмма поняла, что он был прав. Это было похоже на карикатуру на Галактику, которую она наблюдала всего несколько минут назад. Но этот центральный холм был гораздо более выраженным, чем ядро Галактики, словно разросшаяся опухоль, пожирающая эту космическую развалину изнутри.
Корнелиус сверялся с умным экраном, задавая вопросы иерархии интеллектуального программного обеспечения, которое анализировало изображения. — Возможно, это Галактика. Но очень старая. Намного старше, чем наша Галактика сейчас — даже старше, чем она была, когда мы видели ее во время последней остановки Шиины.
— Это наша Галактика? — спросил Мейленфант.
— Не знаю, — ответил Корнелиус. — Возможно. Может быть, Круутни вышел на какую-то широкую орбиту вокруг центра. Или у Круутни было время добраться до другой Галактики. Точно сказать невозможно.
— Если это наша Галактика, — сказала Эмма, — что случилось со всеми звездами?
— Они умирают, — прямо ответил Корнелиус. — Послушайте, все звезды умирают. Наше Солнце, возможно, находится на середине своего жизненного цикла. Примерно через пять миллиардов лет оно превратится в красного гиганта, увеличившись в пятьсот раз по сравнению с нынешним размером. Внутренние планеты будут уничтожены. Солнце заполнит собой все небо, и Земля раскалится так, что на ней можно будет плавить свинец...
— Но будут и другие звезды, — сказала Эмма. — Галактика. Риф.
— Да. А самые маленькие и долгоживущие карлики могут существовать около ста миллиардов лет, намного дольше, чем солнце. Но межзвездная среда — ресурс ограниченный. Рано или поздно новых звезд больше не будет. И в конце концов, одна за другой, все звезды умрут. Все, что останется, — это остатки звезд, нейтронные звезды, черные дыры и белые карлики, которые медленно остывают. — Он улыбнулся, размышляя. — Подумайте об этом. Вся эта богатая, сложная пыль и газ, которые мы видели раньше, заключены в остывающих останках мертвых звезд...
— И что потом? — мрачно спросил Мейленфант.
— А потом это, — Корнелиус указал пальцем. — Крушение Галактики. Некоторые из умирающих звезд улетели из Галактики. Остальные коллапсируют в огромные черные дыры — те пузыри, которые вы видите на диске. Эта центральная масса и есть гигантская черная дыра в ядре. Даже в наше время ее масса примерно в миллион раз превышает массу Солнца. И она продолжает расти, поскольку в нее попадают остатки звезд.
Вы видите, что потоки материи прямые, а не скрученные? Это означает, что центральная дыра не вращается. Подождите.
— Что теперь?
— "Светлячок" регистрирует реликтовое излучение. Свечение Большого Взрыва. — так, так. Температура упала до одного градуса выше абсолютного нуля. Немного прохладно.
— Что это значит?
— Это значит, что я знаю, где мы находимся. Или, скорее, когда. Температура во всей Вселенной снижена на две трети. — Он заколебался, а когда заговорил снова, даже в его голосе звучало благоговение. — Данные ненадежны. Но все мои экспертные программы сходятся во мнении, что мы продвинулись примерно на десять в четырнадцатой степени лет вперед. Это, ммм, сто тысяч миллиардов лет — по сравнению с нынешним возрастом Вселенной, который составляет около четырнадцати миллиардов лет, — в пять тысяч раз больше, чем в настоящее время. — Он кивнул, словно довольный.
Эмме эти цифры показались чудовищными. — Я не могу в это поверить, — сказала она.
Корнелиус пристально посмотрел на нее. — Тогда попробуйте вот что. Эти четырнадцать порядков величины являются коэффициентами масштабирования. С каждым дополнительным порядком вы уменьшаете изображение еще на одну ступень, уменьшая все. Видите? Эта вселенная, расположенная ниже по течению, настолько стара, что вся история нашего мира — от его образования до настоящего времени — по сравнению с этой пустыней будущего времени выглядит как... дайте-ка подумать... как ваш самый первый день существования по сравнению со всей вашей жизнью.
Мейленфант ошеломленно покачал головой, поджав губы.
— Значит, это конец, — сказала Эмма. — Конец жизни.
— О нет, — удивленно возразил Корнелиус. — Вовсе нет. — Он указал на скопления более ярких источников света по краям галактического трупа. — Похоже, это обычные звезды: маленькие, однородные, но все еще светящиеся в видимом спектре.
— Как такое возможно? — спросил Мейленфант. — Я думал, вы сказали, что все звезды исчерпали свой ресурс.
— Так и есть, в результате естественных процессов, — ответил Корнелиус.
— О. Значит, эти звезды не могут быть естественными.
— Совершенно верно. — Корнелиус повернулся к Эмме, его бледные глаза сияли. — Видите? Кто-то, должно быть, собирает остатки межзвездной среды, формируя искусственные облака для рождения новых звезд. Кто-то все еще ухаживает за Галактикой, даже так далеко внизу по течению. Разве это не чудесно?
— Чудесно? Обломки Галактики?
— Не совсем. Существование тех, кто живет ниже по течению. Им по-прежнему нужны звезды и планеты, тепло и свет. Они все еще похожи на нас, эти наши потомки. Может быть, они даже помнят нас. — Он потер лицо. — Но эти звезды маленькие и холодные. Они рассчитаны на долгий срок службы. Их миры, должно быть, расположены очень близко друг к другу — возможно, они гравитационно связаны, так что одна сторона всегда обращена к звезде, а другая — в темноту.
— Боже правый, Корнелиус, — сказал Мейленфант. — Столько выводов из одного размытого снимка.
— Я думал об этом всю свою жизнь, — сказал Корнелиус. — О том, как обеспечить выживание человечества, разумной жизни в далеком будущем. Игры разума против неумолимого противника — времени, с законами физики в качестве правил. И чем дальше мы смотрим вниз по течению, тем сильнее нас ограничивают законы физики. Будущее должно быть таким.
Изображение дернулось. Обломки Галактики исчезли из кадра, сменившись ослепительным светом. "Светлячок" настроился на видимый спектр, и на экране снова появилась залитая светом равнина Круутни.
Не было видно ни золотого пузыря, ни "светлячка", терпеливо тащившего его на буксире.
— Шиина исчезла, — немедленно сообщил Мейленфант. — Должно быть, снова вернулась к порталу.
— Боже мой, — сказала Эмма. — Она пытается вернуться домой.
— Но ей удалось лишь продвинуться дальше вниз по течению, — сказал Корнелиус. Изображение снова дрогнуло, когда "светлячок" снова начал пробираться к порталу. — И, похоже, мы должны сделать то же самое. "Светлячок" не знает, что еще делать.
Эмма обнаружила, что сжимает кулаки с такой силой, что ногти впились в ладонь. — Я больше не хочу смотреть на это.
— Не думаю, что у нас есть выбор, — мрачно сказал Мейленфант.
Изображение портала исчезло из поля зрения камеры, и перед Эммой снова предстала глубокая чернота, чернее галактической ночи.
Последовала вспышка синего цвета.
Еще одно черное небо, еще одна кромешная тьма. Терпеливый "светлячок" пополз вперед, освещая своим угасающим светом смятую поверхность астероида в поисках Шиины.
Эмма не могла поверить, что поверхность Круутни может выглядеть еще более древней, чем раньше. И все же это было так: кратеры, хребты и уступы были почти не видны под толстым слоем пыли. Пока "светлячок" с трудом продвигался вперед, Эмма видела, как его крюки и тросы поднимают в воздух огромные клубы реголита.
Все трое наблюдали за происходящим в мрачном молчании, подавленные грузом времени.
— Сколько еще, Корнелиус? — хрипло спросил Мейленфант.
Корнелиус изучал данные. — Не знаю. Температура реликтового излучения слишком низкая для считывания. И...
И там, далеко внизу по течению Круутни, забрезжил рассвет.
Эмма ахнула. Зрелище было столь же неожиданным, сколь и прекрасным: точка желто-белого света, похожая на солнце. Свет поднимался неровными волнами по мере того, как "светлячок" приближался к нему. По гладкому ландшафту в его сторону устремились тени гладких, разрушенных кратеров и хребтов, похожие на костлявые пальцы. Свет был таким ярким, что Эмме казалось, будто она чувствует его тепло, и она подумала, что, возможно, это долгое путешествие во времени каким-то образом замкнулось само на себя и вернуло ее к началу времен, к зарождению Солнечной системы.
Но она быстро поняла, что это не восход солнца.
Яркая точка была окружена наклонным диском, светящимся красным, внутри которого можно было различить плотную спиралевидную структуру. От полюсов этого центрального сияния расходились тонкие, как иглы, световые линии. Чуть дальше она увидела диски и сгустки тускло-красной материи, гораздо меньшие по размеру, чем большой яркий центральный объект. Она заметила, что центральный источник света отбрасывает тени в окружающем его пространстве, и если это был объект галактического масштаба, то длина этих теней должна была составлять тысячи световых лет.
Это было до странности прекрасное зрелище — скульптура из света и кроваво-красного дыма. Но оно пугало, казалось нечеловеческим, даже по сравнению с последним ужасающим зрелищем в галактике; здесь не было ничего знакомого, ничего похожего на звезду.
— Наша Галактика? — спросил Мейленфант.
Корнелиус изучил данные. — Возможно. Если это она, то сильно уменьшилась в размерах. И теперь я вижу объекты за пределами самого диска: россыпь низкоэнергетических инфракрасных источников по всему небу. Думаю, это остатки звезд.
Мейленфант мрачно произнес: — То, о чем вы говорили. Испарившиеся звезды, верно?
— Да. — Корнелиус изучал экран. — По моим прикидкам, девяносто процентов объектов в Галактике испарились, и, возможно, десять процентов стягиваются к центральному объекту.
— Черная дыра. Вот что мы видим.
— Да. Мы прошли долгий путь, Мейленфант, и наши успехи становятся все заметнее. Эти процессы протекают медленно...
Эмма почти не слушала.
Камера переключилась с яркой структуры черной дыры на взрыхленную поверхность астероида, а затем на бескрайнее пустое небо.
— Никаких следов Шиины, — пробормотала она. — Может быть, порталы не всегда работают стабильно. Может быть, ее отправили куда-то еще, куда мы не можем добраться...
Мейленфант быстро обнял ее. — Эмма, она была вне нашей досягаемости с того самого момента, как прошла через портал. Увидим мы ее или нет, уже не так важно.
— Но мне кажется, что важно. Потому что мы в ответе за то, что она там оказалась.
— Да, — наконец ответил он.
Они замолчали, но продолжали стоять близко друг к другу. Эмме было приятно ощущать простое человеческое тепло Мейленфанта, его близость, мягкое дуновение его дыхания на своем лице. Казалось, это помогало отгородиться от бесконечной тьмы будущего.
Тем временем Корнелиус не сводил глаз с изображения, расспрашивая интеллектуальные системы, размышляя, строя теории, зацикливаясь на них.
— Свет, который мы видим, исходит из центрального аккреционного диска, где вещество попадает в черную дыру и поглощается ею. Конечно, он очень яркий; вероятно, более энергичный, чем объединенная энергия термоядерного синтеза всех звезд Галактики в период их расцвета. Сама дыра, вероятно, имеет диаметр в несколько световых месяцев. Эти лучи, исходящие от полюсов, — возможно, это плазма, направляемая магнитным полем диска, или, возможно, самой дыры. Похоже на миниатюрный квазар. — Он нахмурился. — Но это расточительство. Трудно поверить, что у них нет способа использовать эту лучистую энергию. Возможно, они сигнализируют...
— Расточительно? — огрызнулся Мейленфант. — О чем вы говорите, Корнелиус? Расточительно по отношению к кому?
— Для тех, кто ниже по течению, конечно, — сказал Корнелиус. — Нижепотоковых этой эпохи. Разве вы их не видите? — Корнелиус остановил дрожащее изображение камеры. — Разве не видите? Посмотрите на эти небольшие отверстия от спутников. Посмотрите, насколько они однородны по размеру, насколько равномерно расположены друг от друга.
