Тихо стуча дизелями и выбрасывая в корме водяные гейзеры, черная тень ракетоносца скользит по фарватеру. Вдоль борта проплывают покрытые первой зеленью сопки, в прибрежных скалах многоголосо орут чайки, в белесом небе застыл шар солнца.
Облаченные в ватники, оранжевые жилеты и сапоги, мы стоим на носовой надстройке и подставляем бледные лица его лучам.
Вверху, на рубке, маячат темные фигуры офицеров, и оттуда наносит легким запахом сигарет.
Мы идем в бухту Окольную, грузиться ракетами.
Справа, в сотне метров по борту, возникает стоящий на бочках эсминец, и на его палубе возникает толпа матросов.
— Эй, кореша! — доносится оттуда. На чем это вы чапаете?!
Нам хочется ответить, но нельзя. Вздрючат.
А понять тех ребят можно. Таких как наш крейсер, в ВМФ всего два, и даже в той флотилии, где мы временно базируемся, на него приходят поглазеть из других экипажей.
Вскоре эсминец исчезает за кормой, и впереди открывается гладь бухты. Она чем-то похожа на ту, откуда мы пришли, но с более пологими берегами и вдающейся в берег каменистой отмелью. Справа, рядом с длинным бетонным причалом, высится громадный портальный кран, с неподвижно застывшей стрелой, у причала покачивается большой пожарный катер, а на пустынном берегу серебрятся несколько ангаров и темнеют какие-то строения.
С мостика слышна глухая команда, крейсер замедляет ход и по инерции скользит к причалу. Когда он приближается, мы видим у кнехтов нескольких матросов, а на носу катера двух хмурых мужиков в робах и стоящую рядом девушку.
— Ты смотри, какая цыпа, — восхищенно шепчет стоящий рядом Витька Допиро, и мы с интересом пялимся на девицу.
А она действительно хороша. Стройная, с золотистыми волосами и в белой курточке. Покосившись на рубку, Витька машет ей рукой, а потом делает пару непристойных жестов. В ответ девушка показывает нам язык, а один из мужиков, судя по усам боцман, молча грозит кулаком.
Когда катер уплывает назад, сзади раздаются веселые крики, и корму лодки окатывает струя из брандсбойда.
— Подать носовой! — металлически лает с рубки мегафон. Я делаю шаг вперед, взмахиваю рукой и мечу на берег, скрученный в бухту бросательный. Там его принимают моряки, а наши ребята потравливают стальной швартов. Затем подается кормовой, под вой шпилей крейсер подтягивается к причалу, и на него подается трап.
Потом командир со старпомом уходят к начальству, на корабле играют отбой тревоги, и мы отправляемся на обед.
В старшинской кают-компании весело. Все, кто были на швартовке, обмениваются впечатлениями о девушке и не прочь с ней познакомится.
— А их боцману хорошо бы морду набить, — заявляет ракетчик Федя Гарифулин. Он, нас своей пушкой чуть с палубы не смыл, сука.
Мы активно работаем ложками и гогочем.
После обеда выясняется, что грузить ракеты будем следующим утром, и сход на берег с корабля запрещен.
К помощнику сразу же отправляется депутация, с просьбой разрешить порыбачить с борта.
— Хрен вам, — говорит помощник. — Вы вести себя не умеете. Кто оскорблял девушку?
— Это не мы, это гребаные швартовщики, — ноют депутаты. — Разрешите.
Но капитан-лейтенант неумолим и все возвращаются не солоно хлебавши.
Потом на лодке объявляют большую приборку и до ужина в отсеках жужжат пылесосы, шоркают щетки и все моется с мылом.
Затем ужин, и в обеих кают-компаниях крутят старые фильмы. В нашей, про пограничников. Причем задом наперед, так смешнее.
— Слышь, Валер, — шепчет мне сидящий рядом Витька, наблюдая, как три солдата с собакой улепетывают от шпиона. — Тут Федя предлагает выйти наверх и "по тихому" прошвырнуться на катер. Пойдешь?
Катер мне по барабану, а вот на ту девушку взглянуть интересно, и я соглашаюсь.
Через минуту мы тихо выбираемся из толпы зрителей и топаем в сторону центрального поста.
Там, в кресле вахтенного офицера, скучает мой "бычок".
— Товарищ капитан-лейтенант, — обращаюсь я к нему. — Разрешите наверх, перекурить.
Он окидывает нас взглядом и благосклонно кивает.
Через минуту мы в рубке. На мостике, под присмотром Сереги Алешина пара нарядчиков активно драит "рыбины", а сам он возится с какой-то железякой. Далеко в корме, у стабилизатора, несколько "маслопупов" что-то делают на надстройке и больше никого.
Перебросившись с Серегой парой слов, мы скатываемся по трапу к рубочной двери, выходим на обвод и оттуда поочередно сигаем с борта на причал. Озираемся — кругом никого, от воды наползает легкий туман, и мы несемся к катеру. Теперь он пришвартован впереди лодки и наверху пусто. Перебираемся на корму и крадемся к надстройке. Один из ее иллюминаторов открыт и за ним желтеет свет.
Заглядываем внутрь. Судя по всему это камбуз и у плиты, что-то напевая, чистит рыбу знакомая нам девушка.
— Эй, коза, — громко шепчет Витька.
Та вскидывает глаза на иллюминатор, видит наши ухмыляющиеся рожи, и пронзительно визжит.
Сзади меня кто-то хватает за плечо. Оборачиваюсь — усатый боцман.
— Попались салаги, — воняя перегаром шипит он, и тут же получает от Витьки в нос.
Возникает короткая потасовка, боцман грузно рушится на палубу, а мы галопируем к лодке.
— Правильно дали, не хрен было ему мешаться — одобрительно хмыкает Серега, когда мы оказываемся в рубке. — А девка, так себе, у нас в Калуге лучше, — и смачно харкает в воду.
Поглядывая на неясно виднеющийся в тумане катер, мы быстро выкуриваем по сигарете, поочередно шагаем в люк, и, обхватив поручни трапа, лихо скользим вниз.
В кают-компании транслируют парад на Красной площади. Задом наперед, на "Чайке" едет маршал Гречко, пятятся назад танки и весело хохочут восторженные зрители.
...Ранним утром, когда неяркое солнце только поднимается из-за сопок, всех свободных от вахты выстраивают на ракетной палубе, и следует краткий инструктаж.
Потом наверху остаются командир со старпомом и ракетчики в химкостюмах, а остальные лезут вниз.
Первые, вместе с береговыми специалистами, будут обеспечивать погрузку ракет в шахты, а команда сидеть в лодке по боевой тревоге.
Одну такую погрузку мы уже выполняли на испытаниях в Северодвинске, когда стреляли из-под воды по акватории Тихого океана, а несколько наблюдали на других лодках. Дело это опасное и непростое.
Несколько лет назад в нашей базе при погрузке ракет в лодку, одна сорвалась с траверсы и с десятиметровой высоты рухнула на пирс. Взрыва не случилось, но она разрушилась, и пары выплеснувшегося окислителя убили двух матросов из команды обеспечения. А потом возникло что-то вроде "ядерного гриба" и сыграли химическую тревогу. В жилом поселке завыли собаки, а все женщины, прихватив детей, убежали в сопки.
Наши Р-29, весом в тридцать с лишним тонн каждая, намного тяжелее, да и высота, с которых их будут опускать в шахты, больше.
Томительно тянутся часы ожидания, в отсеках тишина, монотонное жужжание люминесцентных ламп и редкие команды их центрального.
Погрузка завершается к вечеру, крейсер оживает и, взметая по бортам водяные гейзеры, задним ходом отходит от причала.
Мы снова стоим на надстройке, провожая взглядами тихую бухту, с уснувшими на воде чайками, махину портального крана и застывший на воде катер.
А затем на его палубе возникает девушка и машет нам рукой.
Примечания: "бычок" — командир боевой части (жарг.)
"маслопупы" — специалисты электромеханической боевой части (жарг.)
окислитель — компонент ракетного топлива.
"Дорога к дому"
— Товарищи офицеры, старшины и матросы! Поздравляю вас с Днем Военно-Морского флота!
— ....р-ра! ... р-ра! ...р-ра! — троекратно гремит в ответ, и эхо уносится в синь неба.
Выстроенные в каре поэкипажно, мы стоим на плацу перед главным зданием учебного Центра. Напротив, на затянутой кумачом трибуне, группа адмиралов и гости из Москвы, а чуть в стороне ослепительно сияет медью военный оркестр.
Облаченные в парадную форму, с блистающими золотом погон и кортиков офицерами впереди, экипажи выглядят празднично и солидно.
Пялясь глазами на трибуну, мы внимаем начальственной речи, слова которой гулко разносятся по плацу и отражаются от высотной башни "Пентагона".
Затем оратор принимает из рук адъютанта тонкую папку и зачитывается приказ Главкома о присвоении очередных воинских званий офицерам. Потом следует второй, по Центру, в отношении старшин и матросов.
Адмирал бубнит длинный перечень фамилий, и это навевает сон.
Потом слышится что-то знакомое, и я вздрагиваю.
— Поздравляю,— тихо шепчет стоящий рядом Серега Чибисов и дружески толкает меня в бок.
— А? Чего? — не понимаю я, и хлопаю глазами.
Спереди шикают и мы замолкаем.
— К торжественному маршу! — разносится над плацем.
Карэ едва заметно колышется и замирает
— Поэкипажно! Интервал три метра! Напр-ра-во!
Слышен звук поворота и единый стук сотен каблуков.
— Ш-а-а-гом, м-марш!
Оркестр играет "Прощание славянки" и мы, чеканя шаг, идем перед трибуной в сторону жилого городка.
Миновав распахнутые настежь железные ворота с якорями на створках, экипажи следуют к утопающим в зелени двухэтажным казармам и растекаются в разные стороны.
Наш останавливается у первой и следует команда: вольно, разойдись!
После этого, весело переговариваясь, офицер с мичманами самостоятельно следуют в город, а нам разрешают перекурить.
— Да, подфартило вам, салагам, — говорит Жора Юркин, когда мы дымим на лавках у обреза, рядом со спортивной площадкой. Кроме меня, отпуска получили еще два молодых ракетчика Валера Тигарев и Серега Осмачко.
— С вас причитается, — добавляет Вовка Хмельницкий. — После отпуска.
Мы с готовностью киваем, все еще не веря в свое счастье.
А чуть позже, в сопровождении дежурного офицера, матросский строй тоже шагает в город. Там, в заливе, состоятся шлюпочные гонки, а потом праздничный концерт и кино в ДОФе.
Следующий день пятница, и сразу же после обеда, мы вместе со старшиной команды идем в штаб. Он расположен неподалеку от матросского камбуза, в окружении голубых елей.
В строевой части мне выписывают отпускной билет, где указано, что имярек такой-то, следует в краткосрочный отпуск в город Ворошиловград. Затем пожилой мичман открывает атлас железных дорог и определяет расстояние.
— Трое суток на дорогу, — бурчит он, и заносит над бумагой ручку.
— Добавь еще пару, — наклоняется к столу Олег. Сейчас время отпусков, пока доберется.
— Ладно, — подумав, кивает начальник и в соответствующей графе появляется цифра "пятнадцать". Потом он шлепает на билет печать и оформляет на меня проездные документы.
— Ну вот,— подмигивает мне Олег, когда мы покидаем кабинет. — Еще два дня счастья.
Потом мы идем в кассу, получать отпускные.
— Отпуск это хорошо, — поет за окошком миловидная блондинка. — Только вот деньги у меня в никелевой монете.
— Что, бумажных совсем нету? — удивляется Олег.
— Совсем, — отвечает блондина. Может подойдете в понедельник?
Мы с Олегом переглядываемся, и я отрицательно верчу головой.
— Ладно, давайте какие есть, — басит мичман.
Через несколько минут, расписавшись в ведомости, я получаю два увесистых бумажных пакета, с синими банковскими клеймами и россыпь новеньких двадцатикопеечных монет.
— Всего семьдесят пять рублей, — улыбается кассирша. — Считать будете?
— Зачем? — взвешивает в руке пакеты Ксенженко. — По весу и так ясно.
Я загружаю монеты в карманы, беру пакеты в руку, и мы идем к выходу.
— Так, — говорит Олег. — А как думаешь добираться? Поездом или самолетом?
— А как лучше?
— Конечно самолетом, — уверенно говорит Олег. — Несколько часов лету и ты дома. А так будешь болтаться по вокзалам пол отпуска.
— Самолетом, — принимаю я решение, и мы направляемся к выходу из части.
— А это что у тебя в руках? — проверив документы, тычет дежурный пальцем в мои пакеты.
— Деньги, командир, деньги,— отвечает Олег. — Родина выдала, на отпуск.
— Богатые, вы, однако, ухмыляется дежурный и машет рукой, — проходите.
Миновав расположенный за частью старый парк, мы выходим на центральную улицу Лауристини и направляемся к кассе аэрофлота.
Там пусто, светло и прохладно. На стенах расписание движения самолетов и красочный плакат с белозубой стюардессой на фоне воздушного лайнера.
— Во, на таком и полетишь, — кивает на него Олег и подходит к окошку.
— Девушка, нам нужно вылететь в понедельник из Таллина на Ворошиловград.
— Ясно, — томно отвечает бальзаковского возраста дама. — Время?
— В течение дня.
— Могу выписать билет на семнадцать вечера, с пересадкой в Киеве, — листает она какой-то талмуд. Устроит?
— Я сглатываю слюну и с готовностью киваю.
Потом мне оформляется билет, и я шлепаю на стойку один из пакетов.
— Ах! — взлетают вверх накрашенные ресницы. Это что, деньги?
— Ну да, — отвечает Олег. — У нас только такие, других нету.
Дама вздыхает, вскрывает пакет и начинает считать.
Через полчаса мы выходим наружу, и пьем квас у стоящей неподалеку бочки.
В синем небе ослепительно светит солнце, в кронах деревьев весело чирикают воробьи, на душе праздник.
Когда ребята видят полученные мной деньги, они весело хохочут и дают самые разные советы.
— Да пошли вы, — отмахиваюсь я и приступаю к сборам.
Для начала иду в имеющуюся на территории части швейную мастерскую, и там, за небольшую мзду, мне подгоняют форму.
— Ну вот, говорит Жора, когда я примеряю ее в бытовке. — Теперь на моряка похож, на. И вручает мне новенькую муаровую ленту, на которой золотятся якоря и надпись — "Северный флот". Дело в том, что по соображениям секретности, в Центре ленты и погоны мы носим другие, с индифферентной надписью.
На следующее утро, прихватив свои пакеты с наличностью, после завтрака, отправляюсь в военторг, за подарками. Отцу покупаю тельняшку, маме набор духов, а сестренке несколько килограммов конфет, фабрики "Калев". Они в ярких облатках и очень вкусные.
Вернувшись, складываю все это в чемодан и треплюсь в курилке с Тигаревым и Осмачко. Они уезжают в воскресенье, и будут добираться поездом. Валерка в Вологду, а Серега в Харьков.
— Зря ты связался с этим аэрофлотом — щурясь от солнца, говорит Серега. А вдруг нелетная погода?
— Ага, — мечтательно пускает колечки дыма изо рта Валерка. — Будешь сидеть в аэропорту как барбос.
— Да ладно вам, — бурчу я. Не каркайте. А на душе скребут кошки. Лето в Прибалтике своеобразное. Утром солнце, голубое небо и тепло. А к вечеру с моря приходят тучи, прохладно и идет дождь.
Остаток субботы и воскресенье тянутся как резиновые.
Наконец желанный понедельник.
В отутюженной форме "три", с небольшим чемоданом в руках, предъявляю на КПП отпускной билет и выхожу наружу.
За восемь месяцев впервые один. Так и хочется построиться и ждать команды. Иду сначала нерешительно, а потом все быстрее. Чем черт не шутит? А вдруг вернут.
Козыряя изредка встречающимся офицерам, пересекаю город и выхожу к заливу.
