Придавленный снова заворочался, но слабо — момент для подвигов был неудачный, и он, кажется, это понял. Я торопливо огляделся. На балконе второго этажа какая-то бабушка-человек размеренно вешала на веревку одни необъятные панталоны за другими. Наши взгляды на миг скрестились и тут же разошлись каждый своей дорогой — кусты надежно скрывали все, начиная от моего пояса, а мирно курящие мужчины пока еще не являются хорошей темой для сплетен или достойной мишенью для ругани. Я прикрыл рот сигаретой.
— Не слышу. С голосом что-то случилось?
В ответ пленник лишь яростно запыхтел, захлюпал ногтями по грязи и в очередной раз попытался вывернуться. Я надавил покрепче, но вдруг почувствовал, что противный влажный ветерок усилился и начал откровенно наглеть. Бесплотная воздушная ладонь хлопнула меня по щеке, пробежала по шее, толкнула в грудь и вполне осязаемой петлей скрутилась вокруг попирающей негодяя ноги. Дернула раз, другой и принялась тащить.
— А вот это ты зря, — я продолжал сохранять безмятежное выражение на лице, хотя удержаться на месте становилось все труднее. Бабка развернула очередную пару панталон, широченных и покрытых такими пышными кружевами, что они закрыли ее полностью. Сейчас! Я быстро наклонился и нанес альву сокрушительный удар в правый висок, ближе ко лбу, туда, где у всех магов особенно чувствительная область...
Не прогадал.
Ветер стих, а жертва осталась в сознании. Правда, ни о каком самоконтроле речи не шло — глаза на перепачканном лице закатились, а зубы судорожно сжались, пропуская лишь сдавленное шипение и тонкие потеки то ли слюны, то ли прихваченной в луже грязной воды.
А кто тебя, идиота, просил колдовать?
— Говорить-то умеешь?
— Ты... тебе каюк, понял? Все, понял? Крышка, не жить тебе, — прежним его басом подобные угрозы звучали бы действительно страшно, но сейчас, видимо от боли, альв сорвался на стремящийся ввысь тенор, — ты, сволочь, еще не знаешь, на кого полез. А ну, слезь с меня, и беги быстрее, да молись сдохнуть раньше, чем я тебя найду.
— Смотри, грозный какой, — без тени веселья хмыкнул я, — ты потише давай. А то голова сильнее заболит. К разговору готов?
— Пошел в дырку!
— Не готов, — констатировал я, на миг убрал ногу со спины бедняги и вонзил носок ботинка ему в ребра. Легкий хруст не слышался, а, скорее, ощущался.
— А теперь?
— Да чего тебе надо? — так, поосторожнее с развязыванием языка. Судя по хрипу, переусердствовать будет несложно.
— Да так, ничего. Захотелось немного тебя побить.
— Что?
— Побить, говорю. Понимаешь, гляжу на тебя там, в толпе, и понимаю — если не побью этого гаденыша, день прожит зря. Вот. Бью.
В подкрепление своих слов я еще пару раз толкнул его ногой — вряд ли больно, скорее обидно. В челюсть. Он клацнул зубами, выплюнул, сколько смог, грязи и заскрипел на зубах ее остатками.
— Эй, ты чего? Сдурел? Стой! Тьфу! Э, мужик, стоп, говорю, — альв старательно ворочал непослушным языком, но голова работала — он начинал всерьез бояться, — хрен с тобой, давай говорить-то, я готов, слышь?
— Слышу. А что ты можешь такое рассказать, чтобы мне стало интереснее, чем сейчас?
Шлеп.
— Ай! Да откуда я знаю? Ты что хотел услышать? Я скажу, только хорош! Не надо!
— Не надо так?
Шлеп.
— Или так?
Бац.
— Ох! Никак не надо! Ну хватит, пожалуйста! Денег тебе дам, перестань только!..
Плачет, что ли? А тогда, под фонарем, соловьем разливался, пока меня так же корежили. Очень занятно наблюдать, как одушевленный, для которого собственная сила стоит во главе угла, сталкивается с непреодолимым препятствием и моментально сгибается под его напором. Тем плоха выстроенная на тщеславии самоуверенность, что опора у нее постоянно тает. Дыры появляются — только успевай латать. Не успеешь — будешь вот так валяться в грязи и отчаянно бояться за свою ничего, как выяснилось, не стоящую жизнь.
— Хватит скулить. Звать тебя как?
— Гист...
— Гист кто?
— а... а-Манн. Гист а-Манн.
— Да ну? И чего ж тебе в своем поместье не сиделось, господин а-Манн, чего к нам пожаловал?
— Я... Без поместья.
— Как это? А чего тогда акаешь?
— Лишен... наследства. Слушай...
— Слушаю.
— Ты бы ногу...того... убрал, а? Дышать... больно, говорить трудно.
— Да ладно тебе, хорошо же беседуем. Меня все устраивает. А тебя нет? Может, подушку поправить?
— Не... не надо...
— Вот и чудно. Ну так расскажи мне, господин а-Манн, за что же тебя лишили наследства и что ты делаешь так далеко от Мирриона?
— Я... Не могу... сказать...
— Почему?
— Нельзя... Будет плохо.
— Тьфу ты. Не скажешь — будет хуже.
— Хуже... не бывает, друг... Кха... Бывает больнее.
— Это ты о чем?
— Боль — не самое страшное. Бывает и похуже.
— Тебе, гляжу, полегчало. То есть, если ты мне все расскажешь, тебя убьют?
— Убьют? Кха... Нет. — Он зашелся в надсадном кашле, выхаркивая воздух прямо в полетевшую жирными брызгами грязь. С трудом повернул голову, сплюнул в сторону. — Да скажи я хоть слово — и о смерти на коленях умолять придется... если, конечно, колени к тому времени еще будут.
— Внушает. Аж мурашки по коже. На кого же это ты такого страшного работаешь?
— Что в лоб, что по лбу. Друг, ты не понял? Я на эти вопросы не отвечу, и лучше уж ты меня прибей, чем потом он мной займется. Давай, убивай быстрее, — наверное, если бы я не так сильно вдарил ему по голове, он и впрямь попытался бы встать, — тело под подошвой зашевелилось чересчур целеустремленно.
— Договорились. Но прежде, чем я тебя убью, ответь на два вопроса. Предпоследний: зачем вам понадобился Хидейк?
— О чем ты?
— Не о чем, а о ком. Альв с бульвара Поющих игл. Насколько я понимаю, урода подослал тоже твой страшный хозяин?
— А, этот Хидейк... О. Вот как. Ну что ж, это расскажу, — шевеление прекратилось, и он обмяк, недвижно распластавшись в грязи, — только дай-ка мне на спину перевернуться. Грязь уже в рот затекает. Не будь свиньей, друг.
— Не буду. Но и перевернуться не дам. Пока ты моего лица не видишь...
— Да поздно уже, — только сейчас я вдруг осознал, что жертва уже некоторое время не хрипит и не пытается восстановить дыхание. А теперь еще голос поверженного врага вновь превратился в глубокий бас — будто ветер в печной трубе завыл — и страх из него напрочь исчез. Это могло означать лишь одно... — Ты, детектив, достаточно сказал, чтобы я тебя по голосу узнать успел. Что, бедный рыбак на лов не выйдет? Ну да ничего. — Его голос зазвучал так же, как ночью, — мастер Брокк, я сожалею, что вы не вняли предупреждению. Придется вам умереть.
Тело господина а-Манна вдруг резко раздалось во все стороны. Как упругой подушкой меня подбросило на несколько метров вверх и обрушило в ту же грязь, откуда медленно восставал поверженный альв. Черты его едва различались — хотя странная волна стряхнула с него втершиеся крохи мокрой земли, лицо Гиста напоминало покрытый складками сдутый резиновый шар, с которым как следует поиграли дети. Словно... Словно он и правда стал резиновым.
Я уперся ладонями в грязь, ощутил прикосновение жестких крупинок и помотал головой. Нет. Так не бывает. Если только...
Ох.
Может быть, это Карина не уследила за подопечными, и они превратили город в сцену понятного им одним спектакля?
Иначе как объяснить, что лишенный наследства альв тоже оказался Тронутым?!
Концентрация уродов в моей жизни превысила допустимые пределы. Складчатое лицо постепенно разглаживалось, и на нем все шире и шире растягивалась издевательская улыбка. На опору тщеславия легла крепкая заплата.
Впервые порадовавшись малой длине хидейкова плаща, я попытался провести подсечку, и без труда попал в цель. Гист даже не уклонялся — стоял на одном месте, усмехаясь, и ждал, пока я выдеру ноги из его похожего на тесто тела. Потом он дунул — щеки раздулись парусами, а струя воздуха, ударившая изо рта, показалась мне видимой — как будто ворох мутной прозрачной ткани пролетел по нетронутому магией воздуху и со страшной силой влепился мне в лицо. От затылка к вискам побежал тихий колокольный перезвон, и я с трудом осознал, что снова лежу на спине, распластавшись в грязи полудохлой рыбой после отлива. Сходство усиливалось еще и от того, что я судорожно пытался продавить воздух в ставшие вдруг непослушными легкие. Быстро же меняются роли актеров в пьесе под названием "Жизнь".
Второй удар угодил в живот. Этот а-Манн оказался очень хорошим магом, к гадалке не ходи — чтобы так быстро восстановиться после удара в самую его магическую суть, нужно многое уметь. Хотя... Откуда мне знать, что он берет от Хаоса?
Третий удар. Мужчины так не бьют. Зато бьют так только мужчин. Я скорчился в грязи, зажимая руками больное место. Гист издевательски заржал, но смех перешел в кашель. Я приоткрыл глаза. Пожалуй, я тоже сегодня молодец — альв сплюнул кровавый сгусток в грязь. Прокашлялся еще раз и снова сплюнул — уже на меня. Я присмотрелся и испытал еще один приступ гордости — правую скулу неестественно растянутого лица в том месте, где его несколько раз коснулся носок моего ботинка, расплылся кляксой зелено-коричневый кровоподтек. Прокашлявшись, а-Манн с ненавистью уставился на меня.
— Да ты, падла, мне ребро сломал, — зарычал он, — за это ответишь отдельно. Помнишь, я тебе говорил, что смерть надо заслужить? Начинай думать в этом направлении, — он нанес еще один удар в полюбившееся место. Я застонал.
— Что, падла, больно? Ну, что ты там плел про скулеж-то? Хорош, говорил, скулить? Ну так сам не скули, чо ты?
Еще удар. Если так дальше пойдет, маленьких Брокков мир не увидит никогда.
— Вот же ты сволочь, — простонал я, старательно заглядывая ему в глаза, — вот же гадина трусливая. Сделай это как мужчина, зверек во фраке, убей меня, глядя в глаза, ну?
— Не-э-эт, Брокк, так ты смерть не заслужишь. Но попытка засчитана. Вот тебе приз! — я почувствовал, как уплотнился воздух. Невидимые руки ухватились за плечи, дернули вверх — и вот я уже стою, не в силах пошевелиться, прямо перед бешенным и предположительно Тронутым альвом, физиономию которого разукрасил пинком пару сегментов назад. Ох и нерадостные рисовались перспективы...
Тело Гиста снова начало раздуваться. Приз ожидался ценный. Его лицо округлилось, стало на миг приятным и улыбчивым, даже глаза превратились в милые щелочки. Но вот оно уже становится отвратительной пародией на живое существо, каким-то хоблингским тотемом без глаз и ушей, скрывшихся в потрескивающей массе тянущейся плоти. Повеяло холодом, а дышать стало трудно — воздух всасывался в смешную и такую опасную тушу со свистом, исчезал в недрах тела, раздутого магией, которой ни при каких условиях не полагалось влиять на тело одушевленного... Я понял, что сейчас случится. И понял, что нужно делать. Вот только возможность была всего одна.
И когда отвратительная пасть с блестящими растянутыми губами отворилась, обе догадки подтвердились одновременно — незримые путы на плечах ослабли, и раздался тихий свист, — неуместно ласковый и уютный, словно где-то вдалеке закипал чайник.
Я рванулся что было мочи. Поток воздуха, который должен был расплющить мое лицо и унести голову в Эскапад, задел лишь плечо — но и без того меня крутануло волчком. "Вот и все", оборвалось что-то внутри, но, к счастью, вращение длилось долю мгновения — когда я открыл глаза, ветер из пасти твари, звавшейся Гистом а-Манном, еще даже не иссяк. А сам альв уже сдувался. Не видя, что жертвы нет на месте, он старался выпустить весь свой запас, и потому из шара быстро превращался в пустой бурдюк для воды. А когда вой ветра превратился в слабый хрип, когда я понял, что еще момент — и обтянутый обвисшей кожей скелет передо мной вернет себе объем, я изо всех оставшихся у меня сил вдарил в то место, где должно было быть солнечное сплетение.
Гист издал какой-то тихий всхлипывающий звук. И моментально умер.
То, что осталось от тела, можно было скатать в рулон, и он поместился бы в карман упавшего плаща. Выпустив весь воздух, тело само себя выжало, лишившись заодно и жидкости — я так и не смог разобрать, где у продолговатой морщинистой гадости было лицо, а где руки или ноги. Если у дома был садовник — в чем я сомневался, глядя на буйство местной растительности, — оставалось надеяться, что у него крепкие нервы.
Мысли в голове бродили самые гадкие, и вовсе не из-за драки. Все, что я говорил и делал, издеваясь над лежащим в грязи Тронутым, было настолько мерзко, что душа словно извалялась в одной грязи с покойником. Пусть импровизированный допрос и принес плоды, а значит прав я был, применяя грубую силу, но зануде-совести этого не хватало.
Плащ, кажется, пришел в негодность, но выбрасывать было жалко и стыдно. Я кое-как отряхнулся и полез в кусты искать цилиндр. Шляпа в целости и сохранности висела на ветке, куда ее сбил первый же воздушный удар Гиста.
В узкой щели между домами виднелся неровно обрезанный лоскут улицы, где остались Карл и Лемора. Интересно, ждут ли они? Я протер запачканное стекло хронометра и с удивлением понял, что провел наедине с господином а-Манном какие-то жалкие три сегмента. Старушки на балконе не было видно, и оставалось надеяться, что она благополучно пропустила окончание нашего с альвом разговора.
Шаг по направлению к проспекту Возрождения — и пах пронзила резкая боль. Скривившись, я чуть расставил ноги, сбавил скорость и постарался идти медленнее. Ох, веселый денек... И ни просвета впереди, ни постели.
Со стоном я вытиснулся на проспект, добавив на плащ рыжий росчерк задетой кирпичной стены. И гости, и жители города окончательно растворились вдалеке, смытые мутной пеленой дождя. Небо рыдало навзрыд, долбило по полям шляпы редкими, но увесистыми, словно аргументы завзятого спорщика, каплями. Боль в чреслах не собиралась униматься. В поглощенной ею голове мелькала лишь слабая надежда, что необоримое выражение муки встречные примут за обычную хмурую гримасу.
Карл вплыл в пределы видимости и уподобился зеркалу, обратив ко мне не менее сумрачную рожу.
— Детектив, ты чо там говорил про поторопиться? Может, все-таки поторопимся?
— Всенепременно. Туда и пойдем.— я говорил нарочито тихо, без выражения, страшась услышать себя в полный голос, — Самое время.
— Что, за нами уже гонятся? — вскинулась Лемора.
— Уже нет, — загадочно заявил я и порылся в кармане. — Карл, выдай огоньку, будь добр.
— А гнались?! — не отставала вредная девчонка, поблескивая подозрительно сузившимися глазами, — куда тебя, вообще, носило?
— Отлить, — пряча за напускной безмятежностью приступ накатившей от боли тошноты, заявил я, прикурив и возвращая зажигалку хозяину. — Вы уж извините за грубость, юная госпожа.
Она, слава Творцу, промолчала.
Боль отпустила достаточно быстро, чтобы медленно закипавший Карл не начал извергать струи пара, и уже после пятой затяжки мы зашагали по дороге, усеянной самыми разнообразными отходами, которые так любит оставлять не желающее тратить время на пробежку до ближайшей урны или место в собственных карманах стадо одушевленных.
