Зазвонил телефон. Трубин сразу ответил, чуть задыхаясь от волнения:
— Кафедра!.. Да, товарищ главный врач, все действительно так. Здесь дознаватель и свидетели преступления, но... Минутку! — он повернулся к Голесу. — Вас просят поговорить.
Дознаватель кивнул и подошел к телефону, озабоченно прислушиваясь, не скажут ли по трансляции что-нибудь еще.
— Да, старший дознаватель Голес у аппарата!.. Я прибыл сразу по двум делам, о краже и взрыве в кафе. Да, дело о взрыве веду я. И я распорядился объявить тревогу. Как это почему? — лицо Голеса порозовело. — Вы задаете странные вопросы, гражданин главный врач. В городе орудует банда, грабит и калечит людей. Один из преступников, по моему предположению, находится у вас... Да, не отвечает на вызовы по внутренней связи, его сейчас ищут...
Я стоял, машинально прислушиваясь к разговору, и думал с удивлением, что складывается все хоть и в мою пользу, но очень и очень странно. Да, теперь ни у кого в мой адрес не осталось и следа подозрения — кроме, пожалуй, Ивкиной. Но она сама ведет себя подозрительно, так что...
Почему все-таки он скрылся? У меня хорошая зрительная память, и я узнал его почти через двадцать лет после встречи. Но он-то, конечно, не помнит худенького мальчишку в белой рубашке, который забрел однажды в запретную зону и шлялся там, изумляясь одинаковым столбам с порядковыми номерами. Сколько нас было на его памяти, таких вот мальчишек и девчонок! Не у одного же меня острым штопором сверлило внутри любопытство, наверняка — много было случаев.
А если бы и помнил — то что? Он тогда не сделал ничего дурного, просто вежливо выпроводил меня из спецзоны, толком ничего не разъяснив. С тех пор мы ни разу не встречались. Почему же он скрылся?..
А если предположить, что этот загадочный Чемерин действительно в чем-то виноват? Я воскликнул: "Это вы?!", и он, судорожно обыскав ящики своей памяти, откопал там образ неизвестного мне свидетеля своего преступления и сбежал, испугавшись возмездия. С моей-то внешностью — немудрено, он просто ошибся так же, как человек из "Радиокомитета", приняв меня за другого.
Таких, как я, часто рисуют на плакатах в качестве безликого служащего, призывающего всех соблюдать тишину на рабочем месте. Снимают в кино — исключительно в массовке. Если не ошибаюсь, это называется "типаж". Очень удобно для преступника, но мешает жить человеку нормальному, законопослушному, вынужденному каждый раз доказывать свою индивидуальность.
"Типажей" много, я встречал в жизни почти абсолютных двойников мамы, отчима, Глеба, Зиманского, Трубина, Полины, даже замечательной говорливой Милы, у которой есть маленькая дочка. Только Хиля оставалась единственной, подобные черты не попадались мне ни разу...
Ну хорошо, меня с кем-то спутали, и не впервые. Что из этого следует? Чемерин — не вор, во всяком случае, к краже куртки он отношения не имеет. Но есть две вещи, которые заставляют подозревать его в чем-то большем. Первая — он исчез, бросив работу, пациентов, может быть, даже не заперев комнату и не сдав ключи. Второе — Ивкина его действительно знает, иначе откуда возникло на ее лице столь странное выражение при звуках трансляции?..
Я посмотрел на продавщицу. Скуксившись, она сидела, положив скованные руки на колени, и смотрела куда-то в сторону, но гримаска обиды на несправедливые действия дознавателя не могла меня обмануть: эта девица чувствовала облегчение от того, что Чемерина не поймали, и нога в валенке, которой она поигрывала на полу, лишь подтверждала мою догадку.
Голес закончил разговаривать и положил трубку на место:
— Ладно, это мы решили, — добрые его глаза остановились на мне, — теперь можно работать. Идите-ка сюда, сядьте. А вы, — взгляд на Трубина, — можете быть пока свободны. Разберитесь с делами, с ребенком, с чем хотите. Я жду вас через полчаса, и не задерживайтесь.
Трубин, который давно маялся, поглядывая на дверь, облегченно вышел.
— Ну что? — Голес потер руки.
Я все еще стоял у окна, глядя, как люди в рыжих ватных куртках, разбившись в шахматном порядке, прочесывают территорию:
— Что?
— Может быть, теперь расскажете мне правду?..
* * *
Я не могу объяснить, почему взял тот конверт. Просто взял, и все. Дождался, когда мама выйдет на кухню с грязной посудой, Хиля побежит ей помогать, а Зиманский, вежливо извинившись, отлучится в уборную.
У меня была всего минута одиночества, и я ею воспользовался. Как озарило что-то: надо взять. Обязательно надо.
А потом все потекло по-прежнему, но ничто уже не было прежним, потому что краем глаза, быстро распотрошив конверт, я успел выхватить всего одну строчку письма: "Дорогая, милая, любимая моя Лида...". Почерк, хотя и здорово изменившийся, принадлежал моему родному отцу. Впрочем, как я и предполагал.
Мы сидели за столом, болтали, вечерело. Появился веселый, чем-то взбудораженный "папа" и помахал в воздухе двумя билетами в новый театр, открывшийся на главном проспекте. Проходя мимо, он ласково потрепал меня по голове и подмигнул: "Полегчало?".
Все было хорошо. Но я, весь стянутый изнутри тонкими стальными нитями страха и тревоги, уже не мог расслабиться.
Вечером, едва дождавшись, когда Хиля уйдет в ванную, я достал из-под подушки письмо и внимательно перечитал его.
"Дорогая, милая, любимая моя Лида!
Пишет тебе Глеб, если ты, конечно, помнишь, кто это. Если не помнишь, напоминаю — это отец твоего ребенка, твой бывший муж, которого ты когда-то любила.
Прошу тебя, Лида, прочти это письмо полностью. Я ни за что не решился бы тебе написать, если бы положение мое оставалось хоть сколько-нибудь безопасным. Но все ухудшается, и я не знаю даже, что станет со мной завтра утром. Поэтому мое письмо — это просьба о помощи, хотя бы в память о том, как нам было хорошо вместе.
Ты, верно, и не знаешь, где я сейчас — в Санитарном поселке. Меня признали хроническим алкоголиком и отправили на принудительное лечение почти шесть лет назад. Но я на это не жалуюсь, нет! Дело в другом.
Месяц назад я не прошел очередную проверку "на вшивость". Это довольно жестокая штука: человека запирают в комнате без окон и оставляют ему стакан водки и тарелку еды. Просидишь сутки, не выпьешь — и у тебя есть надежда. Некоторые удерживаются и выходят на свободу. Не с первого раза, конечно, их регулярно так "проверяют", но, если уж ты всерьез бросил пить, ты действительно рано или поздно выйдешь. А я выпил эту чертову водку. Просто от безысходности, оттого, что знал: мне не выбраться никогда, и "проверка" поможет мне всего лишь остаться в Санитарном и не загреметь в Карантин.
Теперь моя судьба решается в каких-то верхах, но, думаю, в скором времени мне прикажут собирать вещи. А может, будет еще "проверка", решающая, но смысла в этом никакого нет — я все равно выпью стакан водки, который мне оставят.
Лида! Недавно я видел Эрика, он сам приехал ко мне, и я рад, что из него вышел толк. О чем мы говорили, зачем он ко мне являлся — неважно. Главное, что от него я, наконец, узнал место твоей службы, а потом уж и адрес. Это было непросто, но у меня, к счастью, есть друг на воле — единственный человек, которому удалось сбежать из Санитарного за последние пятнадцать лет.
Я хочу попросить тебя только об одном: помоги мне не попасть в Карантин! Я клянусь, что никогда больше тебя не побеспокою, а ты ведь знаешь, что я держу свое слово. Ты служишь в Управлении Дознания, и у вас должен быть выход на Санитарное Управление. Требуется-то сущая мелочь — просто замолвить за меня словечко. Мне больше не к кому обратиться, Лида! Пожалуйста, помоги мне!
Видишь ли, если я попаду в Карантин, для тебя ничего не изменится, но каждый день, каждую минуту ты будешь знать, что я там только по твоей милости. Только по твоей! Потому что ты одна в силах мне помочь, но не потом, не когда-нибудь, а сейчас! Умоляю, сделай это!
Раньше я несколько раз пытался тебя найти, сообщить тебе, какая со мной стряслась беда. Ты получила мое письмо в августе позапрошлого года? А три года назад, когда я правдами и неправдами, подкупив охранника (пришлось отдать ему обручальное кольцо), дозвонился в твой бывший домком, — тебе передали от меня весточку?
Уверен — нет. Если бы ты знала, где я нахожусь, ты не смогла бы остаться равнодушной. Поэтому я пишу это письмо, надеясь, что дождусь на этот раз твоей помощи — или хотя бы ответа.
Пожалуйста, Лида, не оставляй меня!
Мой номер 113, Санитарный поселок, барак номер 2.
Очень жду!
Твой навеки, Глеб".
Закрыв глаза, я подержал письмо в руках и медленно сложил его. Что-то внутри — наверное, худшая часть меня — подсказывало, что его надо выбросить. Не в том дело, что читать чужие письма нехорошо, и мама может рассердиться на меня за вскрытый конверт. И не в том, что такой вот привет из прошлого может ее расстроить. И даже не в том, что в письме упоминаюсь я. А просто — надо выбросить. Мама не должна участвовать в таких делах. Никогда. Она может — теоретически, конечно — помочь бывшему мужу из жалости, но чем это кончится для нее самой?
Вернулась Хиля, свежая, розовая, с мокрыми волосами, одетая в лучший свой шелковый халатик, не прикрывающий колен. Судя по немного неестественной улыбке, она все еще обдумывала случившееся и не знала, как заговорить со мной об этом.
— Эрик? Не спишь? — наклонившись, она всмотрелась в мое лицо.
— Не сплю. Говори, что хотела сказать — я же вижу.
Она со вздохом уселась рядом:
— Ты понимаешь, что не должен никому рассказывать? Тут нет ничего страшного, но все-таки... необычно немного...
— Ты насчет этого прибора?
— Да. Понимаешь, Зиманский просто хотел сделать тебе сюрприз. Я... я видела раньше эту штуку. Думала, она не работает, но он сказал... в общем, это вещь издалека. Не знаю, откуда, правда. Я мало знаю — он как через фильтр со мной разговаривает.
Я взял ее за руку:
— А он вообще... не слишком много с тобой разговаривает? Пока я болел, вы общались? Часто?
Хиля обиженно вырвалась:
— Ну, общались. Не в том же смысле, как ты думаешь! И не смотри на меня так. Мне с ним интересно просто как с человеком. Он необычный... Знаешь, мы тогда привезли тебя домой, вызвали врача. Пока ждали, он принес лекарство и сделал тебе укол. Сказал: нет гарантий. Я не поняла, о каких гарантиях он говорил, но одно точно — в шестой раз легочный грипп ты мог и не перенести. Врач даже удивлялся, как быстро ты поправляешься... и что, после этого я должна сказать: "не приходи больше"?
— Не должна. Если тебе хочется — общайся, пусть приходит, — я почувствовал, что не могу с ней спорить. — Просто ты моя жена, и я...
Хиля приподняла брови:
— Я тебе скорее друг, чем жена. Но у меня с ним ничего не было и не будет. Не интересуют меня мужчины — что поделать...
Мы помолчали. Я прекрасно понимал, что такое ее состояние рано или поздно пройдет, но все еще надеялся придумать выход.
— Ложись, Хиля. Почитай мне вслух, если можно.
В дверь осторожно постучали, и заглянула встревоженная мама:
— Эрик?.. Прости, Эльза, я на секунду. Эрик, ты конверт не видел? Который я принесла?
Это был подходящий момент для признания, но я уверенно помотал головой.
— Странно, — мама пожала плечами. — Хотела посмотреть, а его нет... Чудеса какие-то. Ну, доброй ночи.
Она вышла, и шаги ее скоро затихли. Хиля откинула одеяло, устроилась рядом со мной и потянулась за книгой, заложенной листком бумаги.
— Эрик?
— Да?
— Ты действительно не брал письмо?
— Действительно. Даже не видел.
— Я не хочу думать, что это — Зиманский. Это ведь не он, правда? Может, ветром с подоконника сдуло?..
Это был еще один подходящий момент для признания, и, если бы я знал, как мало осталось жить моим родителям, я сказал бы своей жене правду. Клянусь — сказал бы. Никакие взыскания по службе, грозившие маме, не могли сравниться с ее смертью.
Но я не знал.
А через десять дней нам с Хилей дали квартиру в служебном доме на набережной, и я совсем забыл о письме.
* * *
Ни разу в жизни я не чувствовал себя пойманным и вдруг воочию увидел толстые прутья клетки, в которой оказался. Нет, он не подловил меня на лжи, все сказанное мной звучало логично и правдоподобно, а уж опыт обмана дознавателей ("отца", например) у меня кое-какой был. Толстенький Голес имел в виду другое: "Расскажи мне все, что знаешь. Это очень важно. Я чувствую, что ты не договариваешь, я по глазу твоему единственному это вижу! Человек, которому нечего скрывать, не молчит, пялясь в окошко. Видишь, я даже специально удалил Трубина, чтобы он тебе не мешал! Рассказывай, не заставляй меня применять силу".
— Какую правду вы хотите услышать? — осторожно спросил я, отпуская штору, которая сразу же легла с тихим шелестом на место.
— Правда существует только одна, — Голес подошел, почти силком усадил меня за Трубинский стол и склонился надо мной, заглядывая в лицо. — Только ради Бога... ммм... Эрик, не надо делать вид, что вы ничего не знаете. Вы что, держите меня за идиота? Не надо, не советую. Расскажите мне все.
— Что — все? — я изо всех сил пытался вести себя естественно, но удавалось это мне все хуже.
— Все, все! — он наклонился еще ниже и заговорил совсем тихо, почти шепотом. — Как это было? С чего началось?
— Не брал я эту проклятую куртку! — взорвался я.
Он отстранился:
— Господи, да я не о куртке! Черт с ней, это сейчас не самое важное!
— А о чем? — я был совершенно сбит с толку.
Ласковая, но тяжелая рука Голеса легла мне на плечи:
— О листовках. Только честно. Я не хочу впутывать Трубина, он — святая наивность и ничего не понимает в ситуации. А ситуация очень скверная, дружок.
— Какие листовки?.. — на этот раз я просто впал в шоковое состояние и сидел, тупо глядя на него внизу вверх.
Голес покусал нижнюю губу, кивнул:
— Так я и знал. Ты — просто курьер, да? Ты даже не в курсе, что именно таскаешь по городу?
В голове у меня яркой картинкой вспыхнул сверток, и я торопливо стал искать его взглядом на полу, под скамейками, еще где-нибудь...
— Не ищи, — вздохнул Голес, — их уже забрали. Я ждал вас здесь минут десять, пока вы были... ммм... на медосмотре. И, знаешь, решил полюбопытствовать. Работа у меня такая, — взгляд его вдруг посуровел.
— Но это... — я прижал руку к быстро бьющемуся сердцу, — ... это не мое! Не мой сверток! Я могу объяснить!
"Вот влип-то, вот влип! — отчаянная мысль вертелась в мозгу закольцованной пленкой. — Ну, ты и влип! Да лучше бы там были десять ворованных курток, золото, бриллианты, но только не...".
— Да ты пойми, — Голес снова заговорил тихо и ласково, — если ты просто курьер, отделаешься пустяком! Не бери на себя больше, просто скажи, где и у кого ты их получил, и все. Дорогой Эрик, ты же не хочешь, чтобы я применил, скажем, "лакмус" — разработку твоего друга Трубина? В изолятор — не хочешь? Тебе могут сделать укол — и так скрутит, что ты мать родную продашь за противоядие! Не надо запираться, расскажи мне.
