— А-а... это та, которой вчера плохо стало... — Аля выбралась из-под одеяла и потянулась к стулу за своей формой. — Юр, не смотри на меня, я тебя стесняюсь.... А что Крюгер?

— Знаешь, какая у него проблема? — глаза майора ненавидяще сузились. — Думаешь, ему девчонку жалко? А вот и нет, Саня, ему новая запевала нужна. Ты у нас горластая, вот он и решил тебя припахать. А что до Приходько, так это пусть ее мужа заботит, он там в такой истерике, что начмед еле успокоил, все рвется Крюгеру башку свернуть. Двух бойцов пришлось поставить его держать, от греха подальше...

— Погоди... — Аля окончательно проснулась и испуганно заморгала. — Ты говоришь, она у м е р л а?..

— Наконец-то, дошло, — проворчал Голубкин. — Да, умерла. Совсем, окончательно и бесповоротно. Знаешь, как люди умирают? Вчера был человек, шел и "Катюшу" на весь плац орал, а сегодня его исключат приказом из списков части, и все...

— Господи... — девушка закрыла лицо руками.

— Одевайся, Саш. Не будем обострять отношения с этим придурком. Я понимаю — жалко. Мне самому жалко, хоть я ее и в лицо толком не помню. Я тебя хочу попросить: если почувствуешь, что тебе хоть самую малость нездоровится, хоть чуть-чуть, сразу уходи оттуда и даже не оглядывайся. Поняла, нет? Он ничего не сделает. А если и сделает, здоровье дороже. Сейчас явишься на построение, как нормальный солдат, пробудешь, сколько сможешь, и все. Ты сделаешь, как я прошу?

— Да, Юрочка, но обещай то же самое. И перестань на меня смотреть.

— Не смотрю я на тебя. Хотя, знаешь, тут есть на что посмотреть, поверь старому глупому майору... А обещать ничего не могу. Уйду, если будет плохо, но, если можно будет терпеть, буду терпеть.

— Юра, пожалуйста, — терпеливо повторила Аля, натягивая через голову майку, — обещай, что сразу уйдешь, если что. У тебя сердце больное.

— Сердце?.. — растерянно повторил Голубкин. — А я тебе не сказал?.. Начмед сделал мне кардиограмму. Ничего нет. Я совершенно здоров.

— Врешь, — Аля неуверенно посмотрела ему в глаза. — Нет, не врешь... Странно. Вообще ничего нет? Но ведь было! Ты болел, тебя в запас хотели уволить!..

Он вздохнул:

— Есть многое на свете, друг Горацио, чего не знает парторганизация. Давай, время!..

* * *

Крюгер выглядел бодро и вовсе не казался взбешенным, наоборот, лицо его было твердым и застывшим, как у монумента. Стоя на свежевыкрашенной трибуне, он раскрыл свою новенькую, кровавого цвета папку, заглянул в нее и окинул взглядом неподвижные "коробки", стоящие по стойке "смирно" под ровным куполом утреннего неба. Командира полка поблизости не наблюдалось, и даже Старостенко встал на этот раз со всеми, пристроившись к первой шеренге автохозвзвода. Все молчали. Молчал и начальник штаба, напоминающий своим видом древнего феодального князя, неизвестно как попавшего в конец двадцатого века и сменившего плащ и шляпу на скромный военный камуфляж.

— Вы все знаете, — наконец, заговорил он спокойным и даже печальным тоном, — что один из наших товарищей, младший сержант Приходько, сегодня в пять часов утра скончался в госпитале Бурденко, в нейрохирургическом отделении, во время операции на головном мозгу. Операция была очень сложной, врачи госпиталя сделали все возможное для спасения жизни младшего сержанта Приходько, но, увы...

— Да назови ты ее по имени, сука! — негромко сказал кто-то из женщин за спиной Али. — Ишь ты, "младший сержант"...

Алю выпихнули в первую шеренгу, и она стояла теперь, не видя практически никого, кроме Крюгера, а тот все говорил и говорил, слушая, видно, свой голос и наслаждаясь его звуками. Прозвучало: мы все скорбим и всегда будем помнить младшего сержанта Приходько, который был отличным специалистом, хорошим товарищем, замечательной женой и матерью (кто-то хмыкнул над странной фразой, на него зашикали), и мы постараемся в дальнейшем не допускать в нашем полку подобных инцидентов, но...

— Но! — провозгласил Крюгер, взметнув в воздух руку почти гитлеровским жестом. — Приезд президента все это, как вы понимаете, не отменяет. Поэтому нам придется на время забыть о своих эмоциях и приложить все усилия для того, чтобы встретить главу государства достойно. А потому — нам нужен новый запевала, вместо Приходько.

Женщины зашептались. Таня осторожно толкнула Алю локтем:

— Петь можешь?

— Могу, ты же меня знаешь.

Крюгер сделал паузу, ожидая хоть какого-то ответа на свои слова, потом вкрадчиво произнес:

— Я предлагаю назначить запевалой рядового Малышеву. Рядовой Малышева! Вы слова песни "Катюша" помните?

— Иди ты в жопу, — тихо сказала Аля.

— Рядовой Малышева, мне ведь вас не слышно, — с легкой иронией произнес начальник штаба. — Не изволите ли вы мне кивнуть?

— Соглашайся, не подставляй девчонок, — Таня говорила, не разжимая губ и глядя строго перед собой. — Никто петь не умеет, а тебя постоянно на всю территорию слышно. Давай, кивни!..

Аля скосила глаза на майора Голубкина, но тот стоял в первой шеренге своего узла, вытянувшись по стойке "смирно" и высоко задрав подбородок. "Юра! Я ведь это сделаю!" — мысленно окликнула она, не получила ответа, посмотрела на Крюгера и, вздохнув, отрицательно помотала головой. Петь вместо покойной Приходько ей не хотелось, но отказ был вызван совершенно другой причиной. Любой ценой нужно было заставить начальника штаба подозвать ее сейчас к себе для личного разговора, иначе план, только что созревший в голове, может и сорваться: паршивец очень осторожен, и втираться к нему в доверие надо с умом, это вам не хухры-мухры.

— Рядовой Малышева, выйти из строя. Ко мне шагом марш! — Крюгер говорил совершенно беззлобно, но все мгновенно напряглись, ожидая бури. — Мне ваш язык жестов непонятен.

Аля пожала плечами и спокойно зашагала к трибуне. Наверное, со стороны могло показаться, что она парализована страхом и оттого плохо понимает, что делает. Но это было не так. Она не просто не боялась — ей казался даже забавным тощий человечек с желтыми глазами навыкате и пальцами киношного маньяка-убийцы из детских снов. Что в нем страшного? Что он может?.. Последние остатки трепета перед Крюгером исчезли еще вчера — там, на заветной поляне у водонапорной башни, похожей на древний замок. "Нас двое, а ты, бедняга, совсем один, — подумала она, солнечно улыбаясь начальнику штаба. — Как же тебе одному на свете плохо. А то ли еще будет!..".

Подполковник Урусов истолковал ее улыбку по-своему, перевесился через край трибуны и сказал нормальным человеческим голосом, отодвинув от себя микрофон и прикрывая его ладонью:

— Саша, в чем дело? Петь не умеете? Или, может быть, стесняетесь?.. Да вольно, вольно, не надо есть меня глазами!

Аля продолжала сиять:

— У меня нет слуха, товарищ подполковник.

— Какой слух, прости, Господи! О чем вы! Это армия, моя девочка! Тут слух не нужен, главное — голосовые связки. Есть они у вас? Вот и хорошо.

Аля сделала вид, что напряженно думает, и машинально повернула голову, глядя на "коробку" первого узла. Майор Голубкин блуждал взглядом по плацу, упорно не желая с ней секретничать.

— Не надо на папу смотреть, у вас своя голова на плечах, — Крюгер счел нужным улыбнуться, когда Аля в изумлении уставилась на него снизу вверх. — Да, я все знаю. Но это, конечно, между нами.... Давайте, Саша, решайтесь. Выручайте подруг. Президенту нужна песня — и мы должны дать ему песню.

— Хорошо, Иван Антонович, — Аля кивнула и независимо прищурилась. — Попробуем. Терять ведь нам нечего, правда?

Крюгер онемел. Во-первых, он и не подозревал, что хоть одна душа в полку помнит его имя и отчество. Во-вторых, если даже кто-то и помнит, то менее всего подполковник Урусов ожидал этого от странной дочери майора Голубкина, которая и служит-то меньше недели у папаши под крылышком. Ну, а в-третьих, что уж скрывать, приятно, когда к тебе обращаются вот так, по-человечески...

— Идите, Саша, — мягким, как воск, голосом сказал он и изобразил на лице нечто среднее между отеческой заботой и нежностью старшего друга. — У вас все получится.

Аля развернулась через левое плечо и двинулась обратно четким строевым шагом, продолжая безмятежно сиять. Женщины задвигались, вопросительно вскидывая подбородки.

— Поешь? — спросила Таня вполголоса. — Или не поешь?

— Пою, — Аля встала на свое место. — Еще как пою, Татьяна Николаевна!..

— Полк, равняйсь! — весело заорал Крюгер. — К торжественному маршу!..

Перестроились, повернулись, зашагали под заигранную пластинку с военным маршем. Аля шла в первой шеренге рядом с подругой, старательно размахивая руками. На ней были мягкие кожаные ботинки на резиновой подошве, идти в них оказалось очень легко, и она не в первый раз мысленно поблагодарила бабушку за нежную заботу о бедном маленьком солдатике.

— Милые дамы! — начальник штаба застонал и закатил глаза. — Ну, что, опять?.. Майор Куклин, вы же вчера тренировались, почему сегодня такой бардак?! В ногу, в ногу, все смотрите на Малышеву и идите, как она! Неужели трудно с левой ноги идти, вы же солдаты, мать вашу за ногу!..

Солдаты (мать их за ногу) дружно зыркнули в сторону трибуны. Аля улыбалась. То, что она задумала сделать, было до такой степени грандиозно, что у нее в буквальном смысле захватывало дух, и она боялась даже, что не сможет спеть эту несчастную "Катюшу" от волнения. А спеть было позарез надо. Иначе двадцать восьмого ничего не выйдет.

— Раз, раз! — судя по всему, стоять молча для подполковника Урусова было противоестественно. — Молодцы, давайте, покажите класс! Первый узел! Голубкин! Почему вы идете, как клен опавший? Шире шаг!.. Левой!.. Химик, вас это тоже касается!.. Как дети, Господи, думаете, я с вами тут в игрушки играю... Ремрота, веселее!.. Второй узел!..

— Вот козел, — негромко прокомментировала Таня, делая по команде "отмашку рук". — Отправил человека на тот свет, и хоть бы что...

— Дождись перерыва, — чуть задыхаясь, ответила ей Аля. — Я тебе в перерыв самую малость подниму настроение.

— Что-то ты, мать, веселая, — Таня скосила на подругу глаза. — Что, замуж выходишь за свою зазнобу?..

— Пошла ты в баню, тут новости поинтереснее есть, — Але стало обидно, и радость от предстоящего шоу слегка остыла. — А будешь ерничать, вообще ничего не скажу, ходи, как дура, без подарка...

— Полк! Равняйсь, смирно! Для прохождения с песней...

— Ну, давай, Малышева! — напряженным шепотом сказал кто-то сзади. — Спой, ради Бога, чтоб отвязался на сегодня.

Тронулись в тишине, гулко топая по асфальту. Майор Куклин полуобернулся на ходу, нашел Алю глазами, тихо скомандовал:

— На счет три песню запевай! Малышева, соберись, отставить смех в строю!..

Первая "коробка" зашагала мимо трибуны. Запевала у них был неважный: он не пел, а орал, как мартовский кот, очень вдохновенно, но совершенно неразборчиво. "Вот такие у нас таланты, — думала Аля, прислушиваясь и ожидая своей очереди. — Вот таким исполнением мы скоро потрясем господина президента. Да уж, мы его потрясем, мы его так потрясем, что он месяца три вообще на военных глядеть не сможет.... Ну, певуны, ничего не скажешь!".

Петь она любила, несмотря на врожденное отсутствие музыкального слуха. Уж чем-чем, а голосом Бог ее не обидел: с первого класса маленькая Алька участвовала во всех концертах самодеятельности, орала "Взвейтесь кострами" на пионерских парадах, на весь двор болела за любимую футбольную команду и оглушала ребят у костра, вдохновенно исполняя на "бис" народный шедевр "Как получим диплом, гоп-стоп-дуба, махнем в деревню". А вот в музыкальной школе, куда она застенчиво явилась в двенадцатилетнем возрасте, ее разочаровали: "Нет, Сашенька, оперной певицей тебе, к сожалению, не стать. Оставайся тем, кто ты есть — хорошим, славным человечком". Ну и Бог с ними. Существует же на свете армия — как раз для таких вот, горластых, с намертво отдавленными медведем ушами...

Прошла вторая "коробка", третья, четвертая, пятая, шестая...

— Приготовиться! — напрягшись, сказал майор Куклин. — Раз, два... три!..

И Аля, набрав полные легкие воздуха, завопила, заставив весь полк слегка присесть от изумления:

— Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой, выходила на берег Катюша, на высокий на берег крутой!!!..

Если судить по ее голосу, можно было подумать, что бедная Катюша не выходила, а выбегала под вой противовоздушной сирены, в ужасе оглядываясь на то, как рушатся за ее спиной стены родного города. Это было сильно. Это было не просто сильно, а до такой степени сильно, что подполковник Урусов сделал на трибуне испуганный шаг назад, а майор Голубкин машинально закрыл в строю ладонью правое ухо, в свое время уже пострадавшее от голоса рядового Малышевой.

Женщины явно забыли, что им тоже нужно петь, и шли молча, придавленные звуковой волной к асфальту. Аля допела первый куплет, выдохнула, вдохнула и начала второй. Никто ей не подпевал. Все только слушали, не веря, что нормальный человек вообще на подобное способен. Для того, чтобы это переварить, народу требовалось время.

— Эй, вы что?! — Крюгер очнулся первым. — Почему не поете?.. Ну-ка, женщины — еще раз! На исходные — шагом марш! Для прохождения с песней... напра-во! Раз-два! Все поем! Шаго-ом марш!..

Аля завела "Катюшу" с начала. Она видела: эффект есть. Хороший эффект. Начальник штаба пребывает в счастливой прострации. А значит, первая часть плана под кодовым названием "Извержение Везувия" удалась.

— Хорошо... — пробормотал Крюгер, как только все "коробки" вернулись на свои места. — Особенно, конечно, женщины. Вам бы, дорогие, еще строевую подготовку подтянуть, и будет полный ажур. Остальным оценка "четыре с минусом", вы и лучше можете, только не хотите. Вот Малышева — молодец! Сразу видно, человек старается... Перерыв пятнадцать минут! Разойдись!

Все облегченно загудели, шеренги распались на мелкие кучки, парочки и одинокие фигурки, расползлись по газонам курить, и возле Али немедленно возникло Танино возбужденное от любопытства ухо:

— Ну, давай, что ты там придумала.

Аля обхватила подругу за шею и что-то зашептала ей, тревожно поглядывая по сторонам, чтобы, не дай Бог, гениальная идея не стала раньше времени достоянием широких масс.

— Как?! — Таня вскрикнула и отстранилась с испуганным счастьем на лице. — Да ты что, старуха, очумела?!..

— Да ты послушай, это же нетрудно, — Аля снова притянула ее к себе. — И не ори, народ смотрит...

Народ действительно наблюдал за ними, точнее, наблюдали, в основном, два человека: младший сержант Устинов и майор Голубкин. Они стояли в стороне от всех, у забора, и дымили в небо.

— Шепчутся, — заметил Леша, вытягивая шею. — Что это они там?

— Сашку посетила мысль, — ответил Голубкин, улыбаясь без особого веселья. — Мне бы ее энтузиазм, я бы горы своротил... Что там аппаратная? Жива?

— К пятнице будет жива, — Алексей уверенно кивнул. — А вот тягач так и не заводится. Совсем движок сгнил, никуда это не годится.... Боюсь, дизель придется к какой-нибудь КШМ-ке прицепить, хоть это и неправильно. А что делать?.. У нас шесть машин не на ходу, из них четыре совсем безнадежные, а две, может, и приведем в чувство. Люди работают, товарищ майор.