Рукопись из Тибета

Несчастного доставили в монастырь пасшие неподалеку стадо яков пастухи, где опытный лекарь — монах наложил ему шину, а когда мы остались одни, я пробрюзжал,— вот до чего доводит чрезмерность в желаниях.

— Виноват, — морщась, согласился Кайман. — Но там были условия, будь здоров. А тут сплошной аскетизм и никакой романтики.

При нашей последней встрече Ракши, зная, что я убываю в столицу, попросила понаблюдать ее там, опасаясь, рецидива.

— У меня в Тхимпху живет тетка, в которой я в гостях, и мы бы могли встречаться в ее доме, — томно опустила ресницы. — Вот адрес и номер телефона, — вручила мне надушенную бумажку.

— Будь по — твоему, — согласился я. Отказаться было неудобно. Да и положение не позволяло. Служитель культа должен держать слово.

Мой отъезд ламой Норбу был обставлен по высшему разряду.

Храм и вершина горы, на которой он стоял, были расцвечены трепещущими на ветру флагами со священными письменами, оркестр из десятка монахов в алом, оглушительно дудел в трубы, на склонах в разных местах стояли группы крестьян, празднично одетые и радостные.

К тому имелись определенные причины.

Брахманша с вдовой оставили монастырю щедрые пожертвования, а слухи о чудесных исцелениях распространились по провинции, увеличив число паломников.

— Вы вдохнули в нашу скромную обитель дополнительную святость, Учитель, — сказал при расставании настоятель. — И мы это отразим в специальном трактате под названием "Как лама Уваата изгонял демонов".

— Можете, — величаво кивнул я. — Благословляю. А еще хорошо лечите вождя Каймана, Он изрядно помогал мне и пострадал от происков дьявола.

— Не беспокойтесь, уважаемый, все будет исполнено, — заверил Норбу, лучась счастьем.

Далее мы с ним тепло обнялись (настоятель прослезился), я пожал руку стоящему рядом на костылях приятелю, пожелав ему скорого выздоровления, и небольшой караван лошадок с сопровождавшими меня монахами, тронулся до ближайшей станции.

Спустя еще день Уваата был на приеме у короля.

Который тепло меня встретил вместе с Верховным ламой.

Намеченная до того аудиенция с несколькими послами, прибывшими вручить ему верительные грамоты* была перенесена, и мы уединились в рабочем кабинете.

После взаимных приветствий и церемониальных фраз, монарх выразил удовлетворение моим "прозрением" в части "Камасутры". Оно, будучи озвучено Королевским ламой, вызвало изрядную шумиху в буддийском религиозном сообществе и принесло стране дополнительную известность.

Я поблагодарил его Величество за столь лестную оценку моего скромного вклада в историческую справедливость, вслед за чем извлек из складок монашеского плаща, именуемого "пали", свиток с предсказаниями.

— Здесь то, что вам нужно, — торжественно вручил монарху.

Тот осторожно взял его (Верховный лама дернул кадыком), развернул и стал читать вслух. На лице отразилась целая череда чувств. Сначала на нем мелькнуло удивление, сменившееся недоверием, а затем растерянность.

— Неужели все так и будет? — поднял он от бумаги глаза, а иерарх стал бормотать молитвы.

— Да — бесстрастно изрек я. — Так что можете сообщить об этом, властям Израиля с Йеменом и России.

— Непременно, — воодушевился монарх, лама же вздел вверх руки — нам вас послало само небо!

Далее я сообщил, что намерен несколько задержаться в стране по причине болезни вождя Каймана, что весьма обрадовало обоих, и король поинтересовался, нужна ли какая помощь.

— Благодарю ваше Величество, нет, — скромно ответил я. — Это всего лишь небольшая травма.

— Кроме прорицательства, — льстиво произнес, наклонившись к монарху иерарх, — в монастыре Святого Сумасшедшего лама Уваата и его друг занимались изгнанием дьявола из одержимых. Он пострадал в одной из схваток.

"Неплохо у тебя работает агентурный аппарат" подумал я, покосившись на второе лицо страны. А вслух благостно сказал, — таким образом, мы почтили дух великого Друкла Кюнле и продолжили его дело.

— Вот как? — вопросил король, и в его глазах мелькнула едва уловимая смешинка — Надеюсь, это получилось?

— Как мне доложил лама Норбу, — продолжил иерарх, — в монастырь увеличился поток паломников из страны, а также туристов.

— Это хорошо, — довольно изрек король. — От имени подданных моей страны выражаю вам, лама Уваата, глубокую признательность.

— А я прикажу молиться за вас во всех наших храмах и монастырях, — добавил иерарх. — Как достойного последователя Великого Учителя.

Далее аудиенция была закончена, стороны распрощались, и офицер охраны на новеньком черном "мерседесе" отвез меня домой, в уже известный читателю гостевой дом монастыря Симтокха — Дзонг. А по дороге сообщил, что авто, с ним и личным шофером, теперь закреплено за мной. По приказу королевской администрации.

Кстати, за наше с Кайманом отсутствие, к дому был подведено электричество и установлен холодильник с телефоном, что было весьма приятно.

У входа, широко улыбаясь, нас встретил юный Чонг, сообщив, что меня приглашает на ужин настоятель.

— Передай ему, что я весьма польщен и обязательно буду, — потрепал я мальчишку по бритой голове, после чего отпустил машину.

Когда на землю опустились вечерние тени, мы сидели с учителем короля в скромной трапезной, подкреплялись, чем бог послал, и вели неторопливую беседу.

В отличие от ламы Норбу — явного материалиста, лама Дже Цонкап был идеалистом и философом. Он излагал свои жизненные наблюдения, прилагая их к теологическим канонам, а также рассуждал по поводу Йогачары с Трипитакой* в которых собеседник, был дуб дубом.

Кое — что, я, конечно, знал, поскольку в свое время изучал курс мировых религий, а теперь чуть поднатаскался. Однако многое было непонятным.

Тем не менее, Уваата сидел скрестив ноги за столом с умным видом, иногда вставляя какую-то хрень и всячески напускал тумана.

— У вас глубокий склад ума, — изрек в конце ужина мудрый старец. — А почему бы ламе Увате не написать трактат?

Я едва не подавился орехом, который жевал. — В смысле?

— О своей жизни. Вы много путешествовали, созерцали, к тому же имеет божественный дар. Это заслуживает внимания.

— Вы так считаете, уважаемый кущо-ла?

— Да.

— Нужно подумать.

Вернувшись назад при сиянии звезд, я вошел в дом, поднялся по ступеням на второй этаж, вошел в зал и поднял трубку телефона. Мне откликнулся долгий гудок. Аппарат работал.

— Отлично, — брякнул ее на рычаг, вслед за чем отправился на кухню, где открыл дверцу холодильника. Помимо всяческой еды, фруктов и сладостей, на одной из полок блестели несколько разнокалиберных бутылок.

— Не хило затарили, — поцокал я языком и кликнул Чонга.

В прихожей послышались легкие шаги, затем в дверном проеме возник мальчик, — я здесь Учитель.

— Держи, это тебе с приятелями, — подозвав его к себе, сказал я, после чего загрузил подставленный подол едой и фруктами.

— А теперь отправляйся спать, — напутствовал юного послушника.

— Сесе, — поклонился тот и засеменил назад. Спустя минуту внизу хлопнула дверь, и все стихло.

Спать не хотелось, в окна заглядывала луна, которая здесь казалась намного ближе и таинственней.

Чуть подумав, я извлек из холодильника одну из бутылок — это был виски "Бурбон", накинул на плечи накидку, и, прихватив сигареты с бокалом, вышел на окаймлявшую дом террасу.

Там, откупорив бутылку, уселся в тростниковый шезлонг, набулькал в бокал, выпил, закурил и вспомнил слова старого ламы о трактате.

Писательство я уважал и в прошлой жизни, выйдя в отставку, даже накропал несколько книг. Правда, без особого успеха.

— Напиши путевой дневник, — сказал вдруг внутри моряк (составляющие всегда просыпались, когда я потреблял спиртные напитки).

— Точно, — поддержали его остальные три. — И прими еще стакан. А то пока до нас дошло, все рассосалось.

Я внял, поскольку с составляющими приходилось считаться. Как-никак они были моей второй натурой и консультантами.

Бурбон был много крепче других напитков, и те оживились.

— Это будет не та хрень, что ты писал раньше, — крякнул прокурор, исполнивший не одну тысячу документов.

— Точно, — выдохнул воздух чекист. — Может получиться триллер мирового класса.

— А бабок за него дадут? — что-то понюхал внутри шахтер.

— Потом догонят и еще дадут, — икнул моряк. — Ну конечно, дурик.

— В таком случае, я тоже "за" — согласился горняк. — Давай, лама, наливай еще. За консенсус!

— Спасибо ребята,— всхлипнул я, снова потянувшись за бутылкой.

Проснувшись на заре, прислушался к себе (внутри умиротворенно храпели), совершил утренний моцион, выпил пару чашек кофе, сваренного Чонгом и стал накручивать диск телефона.

Через десять минут к дому подкатил вызванный лимузин, я уселся на заднее сидение и кивнул сидевшему впереди шоферу, — в город, сын мой.

За боковым окошком, в легкой, пахнущей кострами дымке, закачались осенние пейзажи равнины и предгорий, далее мы вырулили с проселочной дороги на главную, и шофер прибавил скорость.

Столица уже проснулась и жила своей размеренной жизнью.

По главным улицам катили нечастые малолитражки, ярко раскрашенные грузовики и автобусы, они колоритно дополнялись влекомыми косматыми лошадками повозками крестьян, везущими на базары плоды своих трудов; регулировщики махали жезлами на перекрестках, а по тротуарам неспешно шли прохожие и стайки обвешенных фотоаппаратами туристов-бездельников из Европы.

Отыскав глазами в череде следующих друг за другом магазинов нужную мне вывеску, я попросил водителя остановиться и вышел из машины.

Заведение было чем-то вроде универмага.

Пройдя в отдел писчебумажных принадлежностей, я приобрел толстую, в сотни две листов тетрадь формата А-4 в кожаной обложке, а к ней китайскую авторучку с золотым пером и пару флаконов синих чернил.

Взяв у продавца пакет и сказав тому "спасибо", ради интереса побродил по другим отделам, среди которых обнаружил музыкальный.

Там, в числе национальных инструментов, на витрине красовались несколько гитар, матово блестящих лаком.

— Позвольте вон ту,— указал я пальцем скучающему продавцу на шестиструнную.

— Пожалуйста, — снял тот с витрины товар. — Японская. Рекомендую.

Инструмент имел логотип фирмы "Ямаха", был знаком, и, положив пакет на прилавок, я его чуть подстроил.

Затем, заскользил пальцами по грифу и напел популярную композицию группы "Битлз", "Восходит солнце".

Когда прозвучал завершающий аккорд, рядом с открытыми ртами стояли несколько зевак. Монаха играющего на гитаре, да еще исполняющего песню на английском, они видели впервые.

— Беру. И еще дайте чехол, — сказал я продавцу, отсчитывая хрустящие купюры.

Вернувшись назад, я прихватил покупки, отпустил водителя и поднялся к себе наверх.

А поскольку небольшая порция музыки породила ностальгию, извлек из чехла гитару, после чего уединился на террасе.

Там, усевшись в шезлонг, глядя на далекую череду гор и тихо перебирая струны, стал вспоминать, что бы такое исполнить. Песен, самого различного жанра, я знал достаточно, но хотелось чего-нибудь душевного.

— Давай "Последнюю поэму" — тихо сказали внутри. — А мы послушаем.

Ветер ли старое имя развеял,Нет мне дороги в мой брошенный край,Если увидеть пытаешься издали,Не разглядишь меня, не разглядишь меняДруг мой прощай...

ответил я вечными словами индийского мудреца и философа, взяв первые аккорды.

Я уплываю, и время несет меня с края на край,С берега к берегу, с отмели к отмелиДруг мой прощай. Знаю когда-нибудь,С дальнего берега давнего прошлого,Ветер весенний ночной,Принесет тебе вздох от меня,

вольно и свободно понеслись в бледный купол ноябрьского неба, теперь уже песенные строки.

Ты погляди, ты погляди, ты погляди,Не осталось ли что-нибудь после меня,В полночь забвенья на поздней окраине,Жизни твоей, ты погляди без отчаянья.Ты погляди без отчаянья...

призывал мой голос словами того, кто написал столь глубоко и проникновенно.

Вспыхнет ли, примет ли облик безвестного,Образа будто случайного,Примет ли облик безвестного образа,Будто случайного...

вселял он веру и надежу.

Это не сон, это не сон,Это вся правда моя, это истина.Смерть побеждающий вечный закон,Это любовь моя, это любовь моя,Это любовь моя это любовь моя...

унеслись в бесконечность пространств последние катрены.

— Это ж надо так написать, — всхлипнул внутри моряк, бывший самым сентиментальным.

Остальные составляющие молчали, чуть пошмыгивая носами.

Я тоже расчувствовался, как производное от них, и прошептал, — ничего. — Еще не вечер, ребята.

Затем встал и отправился писать дневник. Начиная с момента новой жизни.

Для начала, убрав гитару в шкаф, я уселся за стол и заправил ручку чернилом, а потом открыл тетрадь и на внутренней стороне обложки указал свой последний московский адрес, имя с фамилией и номер домашнего телефона.

Сделал это скорее по привычке. Так когда-то помечал свои записные книжки.

Далее, в центре первой страницы, я каллиграфически вывел "Дневник", перевернул, и вверху второй начертал дату своей кончины.

Все, что случилось потом, в смысле вознесения, скрупулезно описал и поставил точку.

Учинив задел, спустился на кухню, где пообедал вместе с Чонгом, а потом совершил прогулку по окрестностям.

Все последующие семь дней недели, обращаясь к внутренним резервам за уточнениями и угощая их дармовой выпивкой, я добросовестно описывал свою новую жизненную стезю, стараясь быть объективным.

На восьмой же решил отдохнуть. По примеру Всевышнего, сотворившего за этот срок Землю.

А поскольку лучший отдых — есть перемена занятий, порывшись в вещах, нашел оставленную Ракшми записку с координатами ее тетки.

— Слушаю,— пропел в трубке знакомый голос, после того как я набрал номер.

— Это я, дочь моя. Лама Уваата.

— Учитель! — радостно взлетел он на высокой ноте. — Рада Вас слышать!

— Как твое драгоценное здоровье?

— Плохо, — вздохнула жена брахмана. — Демоны вернулись, и я нуждаюсь в Вашей помощи.

— Хорошо, я буду вечером, после захода солнца. Жди,— положил лама Уваата трубку.

Когда пурпур заката сменился на синие сумерки, я на наемном такси подъехал к указанному в записке дому.

Он находился неподалеку от центра, и был выстроен в национальном стиле.

Первый этаж светлел камнем, с идущим по фасаду затейливым орнаментом, второй был выполнен из дуба, с длинным выносным балконом и вычурной крышей.

К боковым стенам примыкала глухая высокая стена, за которой угадывались деревья.

— Не хилая у тебя тетка, — сказал я сам себе, отпустив такси, и направился по выложенной плитами дорожке к входу.