Катализатор

Ника ему даже посочувствовала и сдуру согласилась покататься на лодочках. На качелях, то бишь. И буквально через пару минут округу огласили ее вопли, но как-то было плевать, что подумают друзья и тем более какие-то незнакомые люди — удержаться бы и не улететь, когда провернуться "солнышком" только крепления не дают, а в высшей точке ноги явственно отрываются от сидений и приходится изо всех сил сжимать ладони на поручнях... На землю она спускалась с дрожащими коленями, на всю жизнь зарекаясь ввязываться в подобные Фоксовы безобразия.

Время пролетело стремительным и теплым летним вихрем, рассыпалось искрами в каплях речной воды, оставив приятную усталость и желание улыбаться пустячным и незначительным воспоминаниям. Как же все-таки невероятно здорово иногда отпускать ситуацию, ну или пытаться это сделать, не стесняться дурачиться и впадать в детство, перестать оглядываться на мнение других людей, растерять, пусть на несколько часов, серьезность и взрослость — привычную маску повседневности, которая прочно приросла и в глазах окружающих стала лицом...

Правда после полуночи как-то сразу и окончательно у нее кончился завод. Ника еще полчаса сидела в бильярдной, не следя за игрой, больше слушая, как шары ударяются друг о друга с приятным костяным стуком. Глаза слипались, и она, в конце концов, сказала, что пойдет спать. Ее мальчишки нестройно загудели, предлагая посидеть еще немножко, но Ника покачала головой — Бобик сдох, в смысле зевота одолела. Еще бы, насыщенный день, свежий воздух...

Добравшись до комнаты, девушка кое-как запалила спиральку от комаров, переоделась в длинную футболку, легла и почти сразу отключилась.

Ника лежала на кровати и смотрела в потолок. В комнате было темно, душновато и до сих пор пахло воскуренным фумигантом, но окно отрывать Ника даже не пыталась — иначе, воскуряй не воскуряй, комары загрызут. Где-то поблизости компания изрядно принявших на грудь дам уже в летах громко и немузыкально распевала "Напилася я пьяна". Ника пошарила по тумбочке и нашла мобильник — часы показывали полвторого, поспать получилось каких-то сорок минут, потом разбудили эти бабьи вопли. Прислушиваться к ним не возникало никакого желания, но слышимость была такая, что складывалось ощущение, что мадамы завывают прямо под дверью. После незначительного и вряд ли запланированного изменения в тексте: "Если он при дороге, накажи его, Боже, если с Любушкой на постелюшке, помоги ему, Боже", девушка фыркнула и сдалась — сна, который сморил ее совсем недавно, больше не было ни в одном глазу. Ника натянула джинсы, накинула флиску, захватила телефон и наушники и вышла на террасу. На улице было свежо, приятно... и в разы лучше слышно. Впрочем, последняя досадная мелочь была легко устранима. Покопавшись в плейлистах, девушка выбрала "Scorpions" и с наслаждением облокотилась на широкие перила. Можно было спуститься вниз, к своим — наверняка они все еще гоняют шары в бильярдной, но ей хотелось какого-то уединения после яркого и насыщенного дня.

Мысли текли лениво и неспешно, временами перемежаясь какими-то фантастическими образами, навеянными приятной музыкой и тенями сосновых лап. Ника простояла так, наверное, минут двадцать, и, похоже, уже начала дремать с открытыми глазами, потому что осторожное прикосновение к плечу явилось полной неожиданностью и заставило вздрогнуть и обернуться, сдергивая наушники.

— Прости, не хотел пугать, — покаялся Максим.

— Я не испугалась, — почти не соврала Ника. Во всяком случае, заорать подобно Дине, узревшей змею, ей не хотелось, а хотелось треснуть по лбу одного наглого рыжего товарища, доставшего сегодня своими дурацкими подколками. Вот только вместо Фокса за спиной оказался басист, и, оправившись от удивления, девушка порадовалась, что не успела замахнуться, а то и наградить Павлова оплеухой. Вот был бы номер.

— Не спится? — спросил меж тем Максим, не подозревая о Никиных членовредительских порывах.

— Уже нет, — несколько смущенно проговорила девушка. Все же было бы проще, если бы это был Славка. — Какие-то тетки своими воплями разбудили.

Теток больше не было слышно, но Павлов понимающе кивнул — видно те горланили от души, и звуковой волной всю базу накрыло.

Для поддержания беседы Ника едва не ляпнула: "А вам тоже не спится?", но вовремя спохватилась, что кроме нее на боковую никто не собирался, и вопрос будет звучать несколько глупо. Посему в разговоре вышла небольшая заминка.

— Что слушаешь? — вновь проявил инициативу Максим. Пристроился рядом, и, не дожидаясь ответа, подцепил одно болтающееся "ухо". — Можно? — Ника несколько заторможено кивнула — ну не скажешь же, что нельзя, и целиком телефон не отдашь: басист уже оприходовал одну бусину наушников, облокотился на перила рядом и удовлетворенно кивнул: — Хорошая песня. Я ее в дремучем и радостном детстве в лагере играл на закрытие смены... Компромиссный вариант, так сказать...

Девушка немного постояла, а потом надела оставшийся бесхозным наушник и тоже откинулась на перила, только если Максим разглядывал сосновые ветки, Ника смотрела в противоположную сторону — на сумрачную террасу со смутно белеющими дверями и темными, маслянисто поблескивающими глазами окон.

— Почему компромиссный? — поинтересовалась она, чтобы не молчать. Молчать с Павловым тоже было хорошо, но как-то слишком интимно, что ли.

— О, ну в том возрасте же хотелось играть "Сектор Газа" ну или на крайний случай "Арию", а заставляли играть всякую попсу за честь отряда и мешок конфет в перспективе. — живо откликнулся басист. — Так что, если отвертеться не получалось, приходилось искать компромиссы вроде "Скорпов" или "Машины времени".

Под очередную песню Максим рассказал, что в принципе не любил эту лагерную систему и ехать туда не хотел, но родители как-то летом затеяли ремонт, разбомбили полквартиры и сбагрили его на "отдых" чтобы "в строительной пыли не чах". Сам Макс такому повороту событий не обрадовался, ибо какой это отдых, когда за территорию уходить нельзя, в столовую ходят строем, а купаются исключительно в огороженном лягушатнике, да еще и концерты-конкурсы чуть не каждый день, и в этой развлекательной программе приходится участвовать, потому что другого человека с гитарой в отряде нет, а "соцсоревнование" хочется выиграть... Это сейчас, с высоты возраста и небольшого педагогического опыта, Павлов рассуждал, что организация была логичной и правильной, а, будучи подростком, довольно остро воспринимал ограничения своей личной свободы, так что жизнь в лагере к радостным воспоминаниям не относилась. Ника его, в общем-то, понимала, но ее собственные впечатления от подобного летнего отдыха были совсем иными, и делиться ими оказалось неожиданно легко. На ум приходило преимущественно приятное или веселое: как придумывали отрядную песню, как ходили за земляникой на затон, как на день Нептуна народ из первого отряда решил вырядиться чертями и поэтому вымазался в кочегарке угольной пылью, а праздник отменили из-за дождя и купание в речке не состоялось... Как всю смену каждый отряд собирал конфетные фантики и нанизывал их на нитку — делал "колбасу". На закрытии отряду с самой длинной "колбасой" вручали приз, а в лагере всю смену было относительно чисто... Как немного нестройно, но хором пели песни — "Вальс в ритме дождя", "Разговоры еле слышны...", "Свечи"...

Павлов внимательно слушал.

— Ты так рассказываешь, что мне кажется, что мне попался бракованный лагерь, — улыбнулся он, когда Ника замолчала. — Хотела бы съездить туда еще?

Девушка задумалась:

— Вряд ли... Не знаю...Даже если можно было бы, сейчас все будет не так. Вернуться в детство ведь не получится. — Она немного помолчала, а потом неожиданно для себя спросила. — А вам никогда не хочется вернуться назад?

— Бывает, но пока мне хорошо здесь и сейчас.

Ника оглянулась, пытаясь по глазам понять, что именно басист имел ввиду этой неоднозначной фразой, к чему относилось это его "здесь и сейчас" — к периоду жизни в котором универ, группа, отпуск или все же к ночной террасе и... Лицо Максима оказалось неожиданно близко — бледное в неверном свете далекого фонаря, с внимательными глазами и тенью от ресниц, лежащей на щеках, с колышущимися от ветра кончиками волос, острым подбородком и тонкими губами. На губы смотреть не стоило, а в глаза — страшно. И пока Ника вспоминала, куда на "Психологии и педагогике" рекомендовали смотреть, чтобы показать уверенность в себе и дружеское расположение, Максим наклонился и коснулся губами губ.

Глава 17. Два назад

Поцелуй был нежным, осторожным и дурманящим. Нике хотелось чем-то ответить на бережные прикосновения Максима, обнять или потрогать волосы, но, вместе с тем, страшно было сделать что-то не так. В конце концов, весь ее опыт отношений ограничивался недолгим и плачевно завершившимся романом с Прохором.

Не стоило о нем вспоминать. Или, напротив, хорошо, что вспомнился — отрезвил. С драммером Ника рассталась потому, что моногамия не входила в число его достоинств, и это Прохора вполне устраивало. Разрыв был очень болезненным для Ники, а у Павлова тоже есть девушка. Максим, конечно, другой, но все же, все же... Не на пустом ведь месте Ника давала себе установки о том, что не будет встречаться с музыкантами, и вот снова на те же грабли...

Максим, естественно, почувствовал, как замерла, сжалась девушка. И отстранился. Кажется, с сожалением. Впрочем, Нике не досуг было разбираться в нюансах Павловских чувств.

— Ника? — произнес он, невесомо касаясь щеки.

Невысказанный вопрос не нуждался в том, чтобы его озвучивали — все понятно без слов, но девушка не знала, что ответить, как объяснить, что именно произошло, что она вспомнила, осознала; почему происходящее не правильно, неуместно, невозможно. Ведь она знает, что будет больно. Не только Маше, но и ей... Ей уже больно, ведь так хочется верить, что все всерьез, но нельзя, нельзя...

А Павлов ждал, что она ответит, и девушка решилась хоть что-то сказать, хотя слова не шли.

— Вы... — Ника запнулась, не представляя, как будет что-либо объяснять. — Вы не...

— И все равно "вы"? — Максим не перебил (трудновато это сделать с такими-то паузами), и, отчасти, помог собрать мысли в кучку, но облегчения от этого девушка не испытала.

Нике не надо было смотреть, чтобы понять — он улыбается. Грустно, если не сказать горько. Так, как когда говорил о "Знаке Аард". И от этого становилось не по себе. Может, она ошиблась?.. Хотя где уж тут ошибиться? Пусть Маша не приехала с Максимом, но она не перестала существовать, а быть запасным аэродромом Ника не желала. Ей нужно больше, чем просто случайный поцелуй под влиянием момента, но большего Павлов не сможет ей дать. Значит, все правильно. И да, Максим еще и препод, а значит все-таки "вы". Только вот, что говорить дальше Ника так и не придумала. Она искоса взглянула на Павлова. Увидела лишь складку меж бровей, сжатые губы и поспешно отвернулась — встречаться с ним взглядом девушка была не готова. Максим смотрел куда-то на перила, но мало ли...

Пару секунд он молчал, потом сделал шаг назад.

— Прости, Ник. Мне не нужно было этого делать. Надеюсь... я не слишком все испортил...

Такого поворота событий Ника не ожидала, хотя, если разобраться, она вообще не знала, чего теперь ждать от Максима. Своим поцелуем он разрушил вполне сложившуюся картину мира, не слишком простую, но вполне понятную, а теперь у нее просто не было времени собрать осколки и уложить их заново. Нужно было объяснить себе происходящее, сделать выводы и продумать "линию поведения", чтобы выйти из этой странной ситуации с наименьшими потерями, а Максим ей мешал. То, что он "сдал назад", давало возможность ретироваться в свою комнату, и в спокойной обстановке разобраться в случившемся. И это было хорошо,.. но разочаровывало до спазма в горле.

Павлов сделал рукой какое-то куцее движение, словно бы собирался тронуть Нику за локоть, но потом передумал.

— Ник, ты... — он не договорил — на лестнице послышались гулкие шаги, и на террасу поднялся Чернов.

— А чего вы тут? — ворчливо спросил он, и хлопнул себя по шее — Артема от чего-то комары кусали больше всех. — У-у, с-собаки! Макс, ты там от кровососов чего-нибудь зажег, да?

— Нет. Я как раз у Ники собирался взять спиральки... — поморщившись, отозвался басист.

— Полчаса собирался?! — вознегодовал Чернов. — Макс, блин, пока эта хрень раскочегарится нас съедят!

Павлов только неопределенно дернул плечом:

— Ник, у вас ведь что-то было, да? Дашь?

Девушка кивнула и пошла за фумигантом. Артем проводил ее глазами и что-то сказал Максиму — Ника не прислушивалась, уловив только удивление в голосе.

В комнате она довольно долго искала упаковку со спиральками, потом плюнула и взяла уже подпаленную.

— Тебя только за смертью посылать, — проворчал Тёма, когда она вернулась. — Что так долго-то?

Ника пожала плечами:

— Так получилось.

Артем снова подозрительно на нее посмотрел:

— Ольчик, все нормально?

— Да, а что? — с ненатуральной бодростью в голосе отозвалась Ника.

— Ничего. Чего кислая такая?

— Встала не с той ноги, — отмахнулась девушка.

— А я тебе говорил, нечего так рано ложиться! — неприятным голосом протянул Тёма, порываясь одной рукой приобнять девушку за шею, а другой взлохматить волосы.

— Ну коне-ечно, ты же у нас всегда все знаешь!.. — раздраженно буркнула Ника, выворачиваясь из его захвата. Получилось грубовато, но эта пустячная перепалка позволила хоть немного выпустить пар и прийти в чувство. Правда, Чернов нахохлился и спрятал руки за спину с видом оскорбленной невинности, но с ним объясняться было проще. Намного проще.

— Тём, прости, у меня с недосыпу очугунение головы... — покаялась Ника. Смотрела она при этом на Чернова, но Максим все равно фиксировался периферическим зрением — спокойный, чуть задумчивый... почти такой, как всегда.

— Ну и иди, досыпай, не рычи на людей, — пробухтел Артем, но уже скорее по инерции, чем действительно дуясь.

— Пойду, — кивнула девушка, и, набравшись смелости, посмотрела на Павлова. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался тот со спокойной доброжелательностью, как сегодня, вчера, как в любой другой день, в любое время до того момента, когда ему вздумалось ее поцеловать.

— Иди уже, горе мое! — не дал Нике порефлексировать Артём, подцепил под локоток и отбуксировал к двери в комнату. — Чтоб завтра была бодра и весела.

— Так точно, товарищ главнокомандующий... — попыталась отшутиться девушка, хотя это и далось ей с некоторым усилием.

— То-то же! — назидательно покивал Чернов. — Спокойной ночи.

— Пока... — отозвалась Ника уже из-за двери.

Она немного постояла, прислоняясь к косяку, потом шагнула к кровати, стянула джинсы и флиску и залезла под тощее одеяло. Постель давно остыла, и холод простыни заставлял ежиться и подтягивать колени к животу. Немного поворочавшись, но так и не согревшись, Ника вновь натянула флиску, кое-как угнездилась под скрипение старой кровати и закрыла глаза. Нет, она не надеялась заснуть, просто пыталась сосредоточиться и разобраться в мешанине чувств. Удивление, обида, непонимание, радость, нежность и страх. Слишком много для тех мгновений, что длился поцелуй. С какого перепуга Павлову вообще взбрело в голову ее целовать? Ведь она всегда прекрасно знала, что у них ничего не получится, и он, наверняка знал это тоже. Не мог же Максим всерьез собираться расстаться с Машей и предложить встречаться Нике? Нет, это абсурд. Ну а в то, что Павлов, как Прохор, считает нормой интрижки за спиной своей девушки и не видит в этом ничего зазорного, Ника не верила. Старалась не верить. Иначе, все, что она знала о Максиме, было бы неправдой. И получается, что девушка просто придумала себе человека. Придумала его умение чувствовать людей; умение промолчать, когда не нужно говорить и найти нужные слова, когда необходимо разбить тишину; придумала способность понимать недосказанное и поддержать, если в этом есть нужда. И то, что он честен и порядочен, придумала тоже... А потом влюбилась в этот придуманный образ... Впрочем нет, у нее на такое просто не хватит фантазии, а значит, произошедшее на террасе — случайность. Спонтанный, необдуманный и глупый поступок, о котором Павлов, наверняка, жалеет. А она сама?